Уже 29‑го Исса Костоев категорически запретил сообщать какие бы то ни было сведения о работе с Чикатило членам оперативной группы, хотя и было известно, с каким нетерпением они ожидают, невзирая на поздний час, результатов моей работы, подводившей итог их многолетнему титаническому труду. Я не смог быть столь жестоким и нарушил распоряжение, тем паче что 29 ноября моя работа никак официально не оформлялась и я не был связан подпиской о неразглашении. Тогда ни я, ни они этого запрета понять не могли и по этому поводу недоумевали. Однако последующее развитие событий многое для меня прояснило. Тогда же мне стало понятным, почему обвинение отвело ходатайство о привлечении меня к суду в качестве специалиста. Ну пусть бы отвели меня, но предложили иного. Так нет, рискнули процессом. Этим же сценарием я объясняю и то, что невзирая на мою письменную просьбу допросить меня как свидетеля первым, я допрашиваюсь самым последним. Кому это было нужно и зачем? Зато я был полностью лишен возможности присутствия на процессе. А ведь все знают, что здесь работает единственная по этому процессу научная группа, созданная мной. Ее задача — ведение психолого-психиатрического протокола судебного заседания. Группа есть, а руководитель отстранен. Парадокс, наказание или что-то иное? Хочу просить суд, если это только возможно, стать беспристрастными судьями и в этом вопросе. Пора внести ясность: значима ли возможная роль психиатрической науки в ходе розыска и следствия? Может ли чем-нибудь помочь предлагаемый нами метод розыску и следствию, или все это ловкая мистификация лжеученых? Быть может, все эти разговоры о портретах и работе с Чикатило фикция и плод недобросовестного воображения автора? В ответах на эти вопросы заинтересован не только я. За ними большое социально значимое дело, важное в первую очередь как раз для правоохранительных органов, от которых, быть может, его и надо защищать. Одновременно это и моя защита.
