Конвойные только теперь начали понимать, что именно предчувствовал, чего опасался Чикатило, заинтересованно, настойчиво выясняя, куда, когда предстоят очередные выводки. Он прекрасно ориентировался, где есть открытая местность, где не исключались скопления людей или возможность случайных встреч, даже просто с прохожими. И если к его доводам не прислушивались, уходил в себя, становился неразговорчивым, задумчивым, им овладевала какая-то тихая паника. Когда приезжали туда, где, по его расчетам, встреча с населением не исключалась, да и вообще на любой открытой местности, он суетился, торопился, рвался на поводке вперед, стараясь быстрее скрыться в чащобе.
В следственном изоляторе, давая показания, он к каждому эпизоду сам рисовал схему: подробную, с выкладками, откуда шли, куда направлялись, где свернули… Схемы эти были порой чрезвычайно сложными, отражали мельчайшие детали, что само по себе было удивительным: рассказывалось ведь о преступлениях, совершенных много лет назад. Пятнадцатилетнего Сергея М-ва он убил в конце декабря 1983 года. На теле учащегося профтехучилища из города Гуково было зафиксировано свыше семидесяти ранений. Совместный путь их был долгим. Чикатило вышел с мальчиком на станции Персиановка. Прошли по территории сельскохозяйственного института, потом по аллее к автотрассе Новочеркасск—Шахты, свернули на грунтовую дорогу. Чикатило, поддерживая беседу, искал удобное место и все не мог найти. Снова свернули. Миновали косогор. Новый поворот — направились к скоплению деревьев… Дорога заняла больше часа, так вспоминает Чикатило, все посчитав…
Когда проходила проверка с выездом на место, Чикатило, не имея в руках нарисованной им схемы, точно прошел указанным маршрутом. Несмотря на изменения, происшедшие на местности за все эти годы, он вывел группу к месту убийства, указал его. Ошибся всего на 10 метров. Расчет времени тоже совпадал с показаниями.
Он практически ни разу сильно не ошибся в описании маршрута движения с жертвой, которое готовил по памяти в камере следственного изолятора, а затем и подтверждая его на месте. Он всегда называл изменения, происшедшие на местности за долгое время: какое-то строение, забор, огород, новые кустарники или деревья, дороги, траншеи — ничто не ускользало от его взгляда.
На выводках никогда не молчал. Увидев реку, начинал говорить о том, какая должно быть здесь хорошая рыбалка, мечтал о том, как бы сейчас было хорошо оставить все дела, сесть на бережку да забросить удочку…
Именно в этот момент кто-то из ребят сказал:
— Андрей Романыч, да у тебя была возможность посидеть, а ты другим занялся…
Он наклонил голову и долго, как всегда в таких случаях, не произносил ни слова. Потихоньку забывшись, снова вступал в разговор, переводил его на темы, в которых разбирался. Любил говорить о шахматистах. Знал всех чемпионов мира, рассказывал всевозможные истории. Любил анекдоты, сам многие вспоминал. Говорил на хорошем языке, часто шутил.
На одной из выводок, когда Андрей Романович особенно разошелся, опять кто-то напомнил о подростке, которого он убил.
И снова Романыч надолго опустил голову и замолчал стал отрешенным, создавалось впечатление, что не слышит разговоров. И конвой, и следователи уже знали: «отключился». «Включаясь», он некоторое время будет беспредельно косноязычным. Долго «входит в русло».
Анатолий Евсеев рассказывал много историй. После выводок заметно было: арестованный не страдал отсутствием аппетита. Когда на дороге останавливались пообедать, съедал пару порций борща, второе, третье. Иногда и два вторых съедал. Не мучила его и бессонница: в поезде, в самолете, в камере засыпал практически мгновенно, будто не давил на него груз убийств. Но однажды пришлось переночевать в следственном изоляторе города Шахты — очень много в окрестностях его было совершено убийств, за день не успели справиться, задержались.
Узнав, что группа остается в городе, Чикатило не на шутку встревожился:
— Я здесь жил, меня сразу узнают, нельзя меня в общую камеру. Убьют ведь…
— Кто там убьет? — возразил ему Исса Костоев. — Будете ночевать в одиночке. Что вы волнуетесь так?
— Они и в одиночке достанут, — настаивал Чикатило. Оставьте со мной Евсеева. Я ему только верю…
— Тогда так, — сказал Костоев. — Оформляем вас под другой фамилией. Зовут вас Николай Иванович. Все слышали? Он будет Николай Иванович везде, где придется ночевать…
А Евсееву так и пришлось всю ночь сидеть у открытой «кормушки» — окошечка в двери. И всю ночь он наблюдал за Чикатило, который еще немножко походил, постоял, а успокоившись, лег и мгновенно заснул. К утру проснулся, жаловался, что ему холодно, хоть и был в куртке, имел и другие вещи. Думаю, говорил Евсеев, страх из него выходил. Ночевать он в общих камерах откровенно боялся, считая, что все знают и его, и о сотворенном им. Когда пришлось заночевать на Украине, попросил:
— А можно, Анатолий Иванович, я в камере скажу, что задержан по безобидному делу? Назовите какую-нибудь украинскую статью…
— Да уж не надо, Романыч. Дали одиночку…
И Евсеев увидел радость, озарившую Чикатило…
