Далеко на Урале, когда выезжали на место убийства тринадцатилетнего Олега М-ва в город Ревда Свердловской области, Чикатило в тайге чувствовал себя особенно раскованным: к работникам милиции он давно привык, посторонних не ожидалось. Место убийства показал уверенно… А когда возвращались по железной дороге, все измучились: для Чикатило шпалы были своей стихией, очень хорошо по ним ходил, рвал поводок — не умеющие так ходить по «железке» милиционеры выбились из сил. И тут неожиданное: только зашли в какое-то узкое длинное сооружение типа тоннеля, показался поезд. Было похоже, что не успеть им выскочить до его подхода.
Евсеев говорит: видели бы вы, как он бежал. Шагает хорошо, а бегать не умеет. Когда наконец перед приближающимся поездом выскочили, на лбу Чикатило блестели огромные капли пота.
Как-то после изматывающей безостановочной пятичасовой поездки в машине, уже недалеко от Таганрога, решили сделать привал, размяться. Постоянно помня о безопасности, от дороги на всякий случай отъехали, остановились в рощице. Вышли из машины, Чикатило отстегнули, стали бегать, разминаться.
— Романыч, побегай, что стоишь? — предложил Анатолий.
— Ага, побегай… Я лучше поприседаю. А то вы в меня пули три засадите… Только и ждете, чтобы я побегал…
Он всегда помнил о таком праве конвойных и даже терялся, когда его отпускали, растерянность и сомнения были явно выражены на лице. Ездили много, но и на остановках, отцепленный от живого человека, Романыч был словно привязан к машине, не отступал от нее ни на шаг, наверное, решив для себя, что такой шаг могут счесть попыткой побега.
Анатолий заметил, что в поезде, в самолете Чикатило использовал всевозможные хитрости, чтобы замаскировать от постороннего глаза наручник, приковывающий его и соседу. Думал, стесняется. Нет — боится. Когда летели в Ташкент, в самолете случилась накладка: сотрудник милиции рассказал стюардессе, кого везут. Чикатило заметил, что на него смотрят, и как смотрят — тоже. Стал вести себя беспокойно, на лице страх. В то время уже состоялась прессконференция, газеты широко рассказали о серии преступлений, ему казалось, что над ним теперь готовится расправа. Пришлось собирать экипаж, локализовать информацию…
Вопросы к Евсееву участников судебного заседания:
— Так он уверенно находил места преступлений?
— Настолько уверенно шел прямо к месту, что иногда мы опасались: а не ошибается ли. Был пример: в Ташкентской области на кукурузном поле он убил девочку. Во время выводки там росла люцерна. Перед приездом на поле бы произведен полив. Подошли. Остановились. Пришлось разуться, подвернуть брюки. На первых же шагах работник милиции упал. А Чикатило шел будто посуху, уверенно привел, указал: «Вот здесь»… В другом месте не могли найти обувь потерпевшего. Обычно он все разрезал, кромсал, разбрасывал. А тут сначала уверенно указал место убийства потом пошел в другом направлении. Метров семьдесят отошли, остановился:
— Вон там смотрите.
Посмотрели. Действительно, аккуратно стояли сандалики…
— Вы с ним общались. Какой вывод могли бы сделать, в бытовом обыденном понимании он нормальный человек?
— Лично мое мнение — мы все без исключения ненормальные. Кто установил вообще норму? Уверен: у него — сексуальная болезнь. И в другом тоже уверен: у нас очень и очень много больных на сексуальной почве. Но не все же совершают преступления…
— Судя по тому, что вы рассказали, Чикатило как бы на двух языках изъясняется?
— Да, на отвлеченные темы говорит на чистейшем языке культурного человека. Он постоянно читал газеты. Просил не отбирать у него очки. В Москве обычно останавливались в Бутырской тюрьме. Он мечтал: «Мне бы попасть в "Матросскую тишину" и встретиться там с Лукьяновым. У меня накопилось к нему много вопросов, хотел бы их задать в неформальной обстановке…»
Но стоило заговорить о его преступлениях, вдруг сразу перед нами представал тот, кого мы каждый день видим и слушаем в суде: односложные предложения, нечленораздельное мычание, нелогичные обрывки фраз: «Все правильно», «Как записано, так и было», «Я говорил — на дачу, мол» и т. д.
— А проявлялось ли его отношение к содеянному? Например, раскаяние?
— Такого чувства не приходилось замечать ни разу. Он на выводке вел себя так, будто вместе с коллективом проводит обычную работу. Обычный рабочий момент, вот и все.
— В суде речь шла об особой чувствительности обвиняемого. Как здесь говорили: подробностей обсуждения деталей не выдержит. Чуть не падал в обморок даже от матерного слова своего начальника на работе.
— Мы тоже не святые, но при общении с нами он не падал. На месте преступления был деловит. С «куклой» работал без комплексов, показывая, что и как делал, как удары наносил. Его не тошнило, он даже не был удручен или смущен. Не высказывал жалости к жертвам, мне кажется, он ее не испытывал. Когда возвращались, продолжал разговаривать на отвлеченные темы: «Смотрите, какая красивая дача! Вот бы в такой пожить… Действительно, здесь хозяева настоящие… Смотрите, как ухожен огород…»
Такое иногда удивляло: отстраненность, будто это не его жертвы…
