После этого признания похолодел Яндиев: если бы тогда Чикатило был обезврежен, если бы сделали то, на чем так настаивал Заносовский, — немедленно, по горячим следам допросить, провести всестороннюю, комплексную экспертизу. Сделай тогда они все то, что положено делать, выявилось бы и «парадоксальное выделительство», и речь на суде шла бы о в два раза меньшем количестве жертв.
— А сколько их было на самом деле, Романыч? Вел же учет! Или наскучило? — Такой вопрос вертелся на языке, но задать его Яндиев не мог: надолго потеряешь контакт. Все же — сколько? Дошли до цифры 55. Но тех, кто пропал без вести или погиб, куда больше. Однажды Яндиев сорвался:
— Я тебе сколько добра делаю. А ты мне брешешь!.. Твое же убийство: грудь отрезана, половые органы отрезаны, человек исколот, избит. Вот он труп. Все тут твое.
Ответный звериный взгляд видел только Яндиев. Суровый, злой, какого раньше не приходилось наблюдать. Даже страшно стало. Яндиев понял, что совершил недопустимый промах и если сейчас же не придумает, как все исправить, успеха ему не добиться. Нужен срочно задний ход…
Он сделал длинную паузу. Неспешно, тихо заговорил:
— Ты, Романыч, обижайся не обижайся, но представь: твои трупы уникальные. Откуда же эти появились: один к одному? Ты говоришь, «не мои». Кривишь душой, зачем-то скрываешь? Тогда представь себе: по данному убийству ведется следствие. По стечению обстоятельств или по недобросовестности следователя кого-то арестовывают, может, даже расстреливают. Ты же не способен допустить такую несправедливость. Но Боже тебя упаси взять на себя чужое! Допустим, ты сказал: «Мой». И тогда никого не ищут, преступник ходит на свободе, убивает. Представь, что он доберется и до твоих внуков. Ты этого хочешь? Мы — не хотим. Видишь: в любом случае лучший вариант — правда…
Яндиев, зная, что Чикатило способен «отключаться» надолго, говорил и говорил, ожидая «включения». И когда заметил, что его внимательно слушают, снова довел до сознания собеседника свои аргументы. Продолжал миролюбиво излагать свои позиции, пока не заметил, что у визави появилось желание говорить. И тот сказал:
— Хедрисович… как хотите… Мне разницы нет, пятьдесят пять или пятьдесят шесть. Одним больше, одним меньше, что это изменит для меня? Поэтому я вам говорю: я слово даю, что те двое — не мои…
У Яндиева гора с плеч.
— Романыч… Тогда вопросов нет…
Инцидент был исчерпан, работа продолжалась. Необъятная, изматывающая. Был ли уверен Амурхан в правдивости показаний? Раз на раз не приходился. Знал одно: важно добиться честности постоянной, надежной, закрепить желание говорить правду. Тогда лишь можно продвигаться вперед быстрее.
Он анализировал: Чикатило, считая себя психически неполноценным, держит этот вариант как тайную лестницу, с помощью которой сможет выбраться из уготованной ему самим же могилы. Но все зависит от психиатрической экспертизы, которая маячила в тумане, как нечто неизвестное, загадочное, надеялся на нее и боялся ее. Исподволь, незаметно, Яндиев использовал и этот вариант.
— Тут, Романыч, и для меня все туманно, — говорил он. — Я как думаю? То, над чем мы сегодня работаем, поступит в институт Сербского вместе с тобой, будет изучаться. Я не знаю, как они ведут исследования. Мне не известно, делают ли там такие уколы, что человек развязывает язык и говорит как было, будто перед детектором лжи. Но представь ситуацию: здесь ты сказал одно, там будет другой вариант. Какой вывод? «Чикатило хитрит, что-то скрывает». Значит, у него все в порядке, он вменяем…
После этого разговора Яндиев заметил: продуктивность работы удвоилась. Приходилось заметно увеличивать время встреч, на оперативников обрушился шивал заданий: проверить… опросить… узнать: была ли командировка в дальний город, подтверждается ли билетами… Действительно ли у жертвы дед генерал? Немедленно найти в окружении другой жертвы человека, на руке которого татуировка: «Барс»… Taк, от эпизода к эпизоду, протягивались нити, связывающие жизнь Чикатило со смертью его жертв.
Работа их не была только бесконечной беседой. Это был карусель из бесед, поездок, следственных экспериментов, поисков трупов или того, что от них осталось. Самолеты, поезда, рощи, леса, тайга, автобусы и электрички, и между ними — тюрьмы, камеры, изоляторы…
Однажды в очередной раз остановились в Бутырской тюрьме. Чтобы не прерывать допросы, Яндиев купил для Чикатило килограмма полтора полусухой колбасы, что-то еще, предложил ему поужинать, а сам работал тут же за столом с бумагами.
И вдруг он увидел, как ест Чикатило. Это был зверь, с повадками зверя, но с руками. Крепко держа кусок, он зубами рвал и глотал. Рвал неистово, с каким-то бешеным азартом. Руки стояли на месте, твердо. Чикатило, вонзив зубы, тянул головой, шеей, и когда кусок отрывался, корпус, качнувшись, отходил назад, затем возвращался медленно, а голова целилась зубами в кусок…
«Господи, — думал Яндиев. — Он сейчас жертву перед собой видит. Так он откусывал соски, языки…»
