– Оставь меня в покое! – кричала Маня. – Отойди от меня, проклятый, чертов человек! Убери от меня свои проклятые руки! Убирайся отсюда!!!
Она попробовала вырваться из его рук, чтобы убежать, чтобы спрятаться, закрыться от этого чудовища, у которого не было сердца; который никогда не умел любить; который только и делал, что подчинял людей своим интересам, а после, использовав, выбрасывал на помойку!
Но она не могла вырваться, потому что у нее совсем не было сил, а Максим был сильным и огромным, и он держал ее, пока не убедился, что она немного протрезвела и пришла в себя. Он сорвал с нее весь этот странный наряд, вымыл ее теплой водой, мылом и мочалкой. Потом завернул ее в большое махровое полотенце и на руках отнес в ее спальню.
Он положил ее в постель, накрыл теплым одеялом и, сидя рядом, гладил ее по волосам, пока она не перестала дергаться, что-то бормотать и наконец заснула глубоким сном – измученная и потерянная.
Она спала, и ее хрупкое маленькое тело было почти незаметно под одеялом, а ее чисто умытое лицо снова было похоже на лицо маленькой девочки, уснувшей после долгого дня, наполненного тревожными событиями.
Максим вытер слезу, неизвестно откуда появившуюся на его щеке, глубоко вздохнул, еле слышно прошептал: «Прости меня», и, неслышно затворив за собой дверь, вышел из Маниной спальни.
Весь следующий день Маня проспала до глубокой ночи. Детьми в тот день занималась няня, а Максим был на работе и, вернувшись только к ночи, сразу прошел в свою спальню, и Маня его не видела.
Она пришла в себя только через пару дней, и у нее не было сил что-то выяснять с мужем и принимать какое-нибудь решение. Поэтому вопрос с разводом повис в воздухе. И к этому вопросу они не вернулись ни через неделю, ни через месяц. Все сделали вид, будто ничего не произошло. Так что все было как прежде: Маня занималась детьми и домашними делами, а Максим ходил на работу и, как обычно, возвращался к ночи. Со стороны можно было бы подумать, что в семье все в порядке.
Однако у Мани в голове засела мысль, которая заставила ее напиться в ту роковую ночь: а именно то, что муж вынужден был найти другую женщину, потому что она, Маня, была совершенно неумелой в постели. И хотя Саша, с которым она по-прежнему продолжала встречаться по вторникам и пятницам с семнадцати до девятнадцати, утверждал, что она в постели – просто виртуоз, Мане было понятно, что Саша это говорит просто потому, что он любит ее и цепляется за нее.
Маня же Сашу по-прежнему не любила и по-прежнему хотела его бросить, но всякий раз, когда она пыталась поговорить с ним на эту тему, он ныл, всячески изворачивался и делал так, что Маня оказывалась с ним в постели. И как только она оказывалась у него в постели, она с собой уже ничего не могла поделать. Вне постели она видела, какой он жалкий, худой и несчастный. Вне постели он вызывал у нее порой такое чудовищное отвращение, что ей было трудно совладать с собой, и она снова позволяла себе в его адрес совершенно чудовищные высказывания, которые, по ее расчетам, ни один мужчина не мог бы вынести.
Но не Саша. Саша терпел от нее любые унижения, потому что он был терпелив. И к тому же он видел, что в Маниной семье не сегодня завтра прогремит развод. И ему казалось, что он может быть претендентом на роль Маниного второго мужа. Так что он терпел, видя ее отвращение к нему. Вне постели. Но в постели он обволакивал Маню своей лаской, запутывал в своих умных словах, держался за нее руками и ногами, и она теряла волю. Он изучил все ее потаенные уголки тела, знал ее слабости, угадывал ее желания. Но все изменилось в тот самый день, когда ее мать, Людмила Казаринова, сдержала свое слово. Когда мать пообещала Мане подарить ей куклу. В тот самый вечер, когда у них впервые состоялся откровенный разговор.
Потом Маня поняла, что мать как будто забыла о своем обещании, но Маня не напоминала ей. В конце концов, решила Маня, это был такой странный детский порыв, о котором следует забыть.
Но мать не забыла. И в один из вторников, когда Маня вернулась домой от Саши, мать вынула из кармана тряпичную куколку размером чуть больше Маниной ладони, и протянула ее Мане. Куколка была сшита из мягкого плюша. На ногах у нее были разноцветные чулки; волосы, сделанные из рыжих веревочек, были заплетены в две косички, торчащие в разные стороны. Вышитые черной ниткой глаза были широко распахнуты, а вышитый алый рот улыбался во всю ширь лица. Возле вышитого носа весело толпились вышитые золотистые веснушки, а тряпичные руки куколки были разведены в стороны, как будто для объятия.
Маня, совсем уже к тому моменту забывшая о своей давней просьбе, обрадовалась, прошептав: «Да это же Пеппи Длинныйчулок!»
