– Элайн, вы должны пойти, – говорила она хнычущим голосом. – Там будет Касси, будет Оглторп, вся старая компания… Если вы и имеете успех в журнальном деле, то это еще не резон пренебрегать старыми друзьями. Вы не знаете, как много мы говорим о вас, как мы вами восхищаемся.
– Видите ли, Рут, я просто терпеть не могу большие сборища. Вероятно, это признак старости. Впрочем, я заеду на минутку.
Рут отложила сэндвич, который она грызла, и нежно погладила руку Эллен.
– Я была уверена, что вы пойдете.
– Но, Рут, вы мне ничего не рассказали о летнем турне.
– Господи! – разразилась Рут. – Это было ужасно. Содом, сущий содом! Во-первых, муж Изабель Клайд – Ральф Нелтон, наш режиссер, оказался алкоголиком… А потом прелестная Изабель не позволяла ни одной мало-мальски приличной актрисе выходить на сцену – она боялась, что публика не разберет, кто премьерша. Просто не хочется рассказывать… Это вовсе не смешно, это трагично… Ах, Элайн, я падаю духом. Я старею, моя дорогая. – Она вдруг расплакалась.
– Не надо, Рут, – тихо и твердо сказала Эллен; она рассмеялась. – В конце концов, никто из нас не молодеет.
– Вы не понимаете, дорогая… Вы никогда не поймете…
Они долго сидели молча, обрывки тихих разговоров доносились к ним из других углов сумрачного зала. Светловолосая кельнерша подала им две порции фруктового компота.
– Уже поздно, должно быть, – нерешительно сказала Рут.
– Еще только половина девятого… Не стоит приходить слишком рано.
– Кстати… как поживает Джимми Херф? Я целую вечность не видела его.
– Джимпс чувствует себя очень хорошо… Но ему ужасно надоело работать в газете. Я бы хотела, чтобы он занялся чем-нибудь, что ему действительно по душе.
– Он никогда не успокоится. Ах, Элайн, я была так счастлива, когда узнала, что вы поженились. Я вела себя как дура. Плакала, плакала… Вы, должно быть, ужасно счастливы, особенно после рождения Мартина.
– Да, ничего… Мартин растет… Нью-Йорк, видимо, действует на него хорошо. Он все время был такой спокойный и толстый, мы просто боялись, что у нас родился идиот. Знаете, Рут, я думаю, что у меня больше не будет детей… Я так боялась, что ребенок будет урод или что-нибудь в этом роде… Я прихожу в ужас при одной мысли…
– А все-таки это, должно быть, замечательно.
Они позвонили в звонок под маленькой медной дощечкой, на которой было написано: «Пластические танцы». Они поднялись в третий этаж по скрипучим свежеокрашенным ступеням. На пороге переполненной комнаты они встретили Кассандру Уилкинс в греческой тунике, в венке из поддельных роз и с золоченой деревянной свирелью в руках.
– Ах, довогие мои! – воскликнула она и сразу обняла обеих. – Эстев сказала, что вы не пвиедете, но я знала, что вы будете… Входите, ваздевайтесь, мы начинаем вечев с витмических танцев.
Они вошли вслед за ней в длинную, освещенную свечами, пахнущую ладаном комнату, набитую мужчинами и женщинами в туниках.
– Дорогая моя, вы не сказали нам, что у вас будет костюмированный бал.
– Ах да. Вы видите – тут все гвеческое, абсолютно гвеческое… А вот и Эстев… Эстев, вы знакомы с Вут. А это – Элайн Оглтовп.
– Моя фамилия теперь Херф, Касси.
– Ах, пвостите, так твудно уследить… Вы как ваз воввемя. Эстев будет танцевать восточный танец. «Витмы тысячи и одной ночи»… Это увасно квасиво!
Когда Эллен вышла из спальни, где она оставила свое манто, к ней подошел высокий мужчина в египетской прическе, с рыжими бровями дугой.
– Позвольте приветствовать Елену Херф, знаменитую редактрису «Мэннерс», журнала изысканной жизни.
– Джоджо, ты вечно меня дразнишь!.. Я страшно рада тебя видеть.
– Пройдем в укромный уголок и поговорим, о единственная женщина, которую я когда-либо любил…
– Пойдем… Мне тут не очень нравится.
– Ты слышала, дорогая моя, что Тони Хентер выправлял свою половую жизнь у психоаналитика, сублимировался и теперь разыгрывает водевили с некоей женщиной по имени Калифорния Джонс?
– Лучше смотри, что тут делается, Джоджо.
Они сели на кушетку в оконной нише. Краем глаза она видела, как танцевала девушка в зеленых шелковых покрывалах. Граммофон играл симфонию Цезаря Франка.
– Смотри не пропусти танцев Касси. Бедняжка будет ужасно обижена.
– Джоджо, расскажи мне про себя. Как ты жил?
Он покачал головой и махнул рукой.
– Поговорим о горестных вещах, о смерти королей…
– Ах, Джоджо, меня от всего этого тошнит… Глупо и безвкусно… Зачем меня заставили снять шляпу?
– Это, вероятно, для того, чтобы я мог любоваться запретной рощей твоих волос.
– Джоджо, перестань болтать глупости.
– Как поживает твой муж, Элайн – или, вернее, Елена?
– Очень хорошо.
– Ты это говоришь без особого энтузиазма.
– Мартин – прелесть! У него черные волосы, карие глаза и розовые щеки. И он очень умный.
– Дорогая, избавь меня от демонстрации материнских чувств. Ты мне еще в следующий раз будешь рассказывать, как ты его возила на выставку.
Она рассмеялась:
– Джоджо, ужасно забавно видеть тебя опять.
– Я еще не закончил допроса, дорогая… Я недавно видел тебя в ресторане с неким чрезвычайно шикарным мужчиной с резкими чертами лица и седыми волосами.
