– Ну, Беллок, старина, я иду домой! – сказал Джимми. – Сегодня у меня день отдыха, и я хочу использовать его.
Беллок подмигнул и пьяно помахал рукой. Голоса дрожали в ушах Джимми резиновым гулом – близко, далеко, близко, далеко. «Умереть как собака, марш вперед», – сказал он. Он истратил все деньги. У него оставался один четвертак. Расстрелян на рассвете. Объявление войны. Начало военных действий. И они оставили его наедине с его славой. Лейпциг, Пустыня, Ватерлоо – там построенные в боевом порядке парни стояли и стреляли… Не могу взять такси, все равно я хотел пройтись пешком. Ультиматум. Воинские поезда поют, несутся на бойню, засунув цветок за ухо. И позор тому, кто сидит дома, в то время как…
Когда он шел по песчаной тропинке к шоссе, кто-то взял его под руку:
– Вы ничего не будете иметь против, если я пойду с вами? Я больше не хочу оставаться здесь.
– Конечно идемте, Тони, я собираюсь прогуляться.
Херф шел большими шагами, глядя прямо перед собой. Небо затянулось тучами и чуть заметно светилось молочным лунным светом. Справа и слева, за лиловато-серыми конусами случайных дуговых фонарей, мрак был испещрен редкими огоньками. Впереди смутными уступали вставало зарево улиц, желтое и красное.
– Вы не любите меня, правда? – задыхаясь, спросил Тони Хентер, помолчав несколько минут.
Херф замедлил шаги.
– Я вас мало знаю, но мне кажется, что вы очень славный человек…
– Не лгите! У вас нет никаких оснований лгать… Я покончу жизнь самоубийством сегодня же ночью.
– Не делайте этого… К чему?
– Вы не имеете права говорить, чтоб я не убивал себя! Вы ничего не знаете обо мне. Если бы я был женщиной, вы не были бы так равнодушны.
– Что же вас мучает?
– Я схожу с ума… Все так ужасно! Когда я впервые встретил вас у Рут, я думал, что мы будем друзьями, Херф. Вы казались таким симпатичным, таким чутким… Я думал, что вы такой же, как я, но теперь вы стали таким бесчувственным…
– Я думаю, это из-за газеты. Но меня скоро выставят оттуда, не беспокойтесь.
– Я устал от вечной нищеты. Я хочу удачи.
– Ну, вы еще молоды… Вы, наверно, моложе меня.
Тони ничего не ответил.
Они шли по широкой улице, между двумя рядами почерневших домов. Трамвай, желтый и длинный, со свистом и шипеньем промчался мимо них.
– Мы, должно быть, во Флетбуше?
– Херф, я думал, что вы такой же, как я, но теперь я все время встречаю вас с женщинами.
– Что вы хотите этим сказать?
– Я никогда никому не говорил об этом… Боже мой, если вы только кому-нибудь скажете!.. В детстве, когда мне было одиннадцать-двенадцать лет… Я ужасно рано созрел. – Он рыдал; проходя под фонарем, Джимми увидел блеск слез на его щеках. – Я и вам бы ничего не рассказал, если бы не был пьян…
– Ну, в детстве это бывает почти со всеми… Не стоит из-за этого огорчаться.
– Но я и теперь такой, вот в чем ужас! Я не могу любить женщин. Я пробовал, пробовал… Вы понимаете, меня поймали. Мне было так стыдно, что я несколько недель не ходил в школу. Моя мать плакала. Мне так стыдно! Я так боюсь, что все узнают… Я борюсь, борюсь, скрываю свои чувства…
– Но может быть, все это фантазия? Это может пройти. Пойдите к психоаналитику.
– Я никому не могу рассказать. Сейчас я пьян и потому говорю об этом. Я искал в энциклопедии… Этого нет даже в словаре! – Он остановился и, прислоняясь к фонарному столбу, закрыл лицо руками. – Этого нет даже в словаре!
Джимми Херф погладил его по спине:
– Не убивайтесь, ради бога. Таких, как вы, очень много. Сцена кишит ими.
– Я ненавижу их… В таких я не влюбляюсь… Я ненавижу себя. Я уверен, что теперь вы тоже будете ненавидеть меня.
– Что за глупости! Какое мне дело!
– Теперь вы знаете, почему я решил покончить с собой… Это несправедливо, Херф, несправедливо!.. Мне не повезло в жизни. Мне пришлось зарабатывать кусок хлеба, как только я окончил школу. Я служил лакеем в летних отелях. Моя мать жила в Леквуде, и я посылал ей все, что зарабатывал. Я много работал, чтобы стать тем, что я есть. Но если кто-нибудь узнает – будет страшный скандал, все откроется, и я окажусь на улице.
– Этот грех приписывают всем юношам, и никто особенно не возмущается.
– Когда мне не дают какой-нибудь роли, я всегда думаю, что это из-за того. Я ненавижу и презираю этих людей… Я не хочу быть «мальчиком»! Я хочу играть на сцене. Какой это ад, какой это ад!
– Но вы же сейчас репетируете что-то?
– Дурацкую пьесу, которая никогда не выйдет за пределы нашего театра. Ну вот, если вы теперь услышите, что я это сделал, то вы не будете удивлены.
– Что именно сделали?
– Покончил с собой.
Они шли молча. Начал накрапывать дождик. В конце улицы, за низкими зелено-черными коробками домов, изредка мелькала розовато-серая молния. От асфальта поднимался запах мокрой пыли, прибитой крупными каплями дождя.
– Тут должна быть поблизости станция подземной дороги… Кажется, там вдали синий фонарь… Пойдемте-ка скорей, а то мы промокнем.
– К черту, Тони, мне наплевать, промокну я или нет. – Джимми снял шляпу и махал ею; дождевые капли холодили ему лоб, запах дождя, крыш, грязи и асфальта ослаблял едкий вкус виски и сигар во рту. – Ужас! – вскричал он внезапно.
