Манхэттен-Бич полностью

– Без тебя в цеху все не так, как прежде, – сказала Роуз. – Девочки в один голос говорят.

– Не о ком стало сплетничать, – отозвалась Анна.

– Мистер Восс, по слухам, тоскует. Побледнел и даже чуточку похудел.

– Тебя послушать, они сами в него влюблены.

Роуз фыркнула. Анна проводила ее до Флашинг-авеню и вместе с ней подождала ее трамвая, в надежде, что подруга пригласит ее ужинать. Но когда подошел переполненный трамвай, Роуз вскочила в дверь, ухватилась за ременную петлю над головой и, высунув в окно руку, помахала Анне. Трамвай покатил в сторону Клинтон-Хилл, Анна смотрела ему вслед. И только когда она развернулась и пошла на Хадсон к остановке своего трамвая, ее пронзило чувство одиночества. Днем оно отступало; если она пыталась припомнить его днем, во время занятий водолазным делом, у нее ничего не получалось. Но в сумерки оно снова охватывало ее, даря пусть мрачное, но все же утешение. В нем слышался свой пульс, свой сердечный ритм. Попав в лапы одиночества, Анна покидала мир, в котором матери ведут за ручку детей, а мужчины с вечерними газетами под мышкой торопятся домой. Она вскочила в свой трамвай, дверь гармошкой закрылась, и Анна смотрела, как мимо окна плывет ночь. Тьма трепетала, в ней таилась опасность, и последней тонкой линией обороны стала ее одинокая жизнь. Но в чем же угроза?

В бакалее мистера Муччароне ее ждал на прилавке еще не остывший ужин. Когда Сильвио вручил Анне закрытое крышкой блюдо, в памяти всплыло теплое ощущение – будто кошка ласково потерлась о щиколотки: ей вспомнилась Лидия, похныкивающая на руках у Сильвио. Войдя в подъезд, она нашла в почтовом ящике очередное письмо от матери и солдатские письма от двух соседских ребят. Держа в одной руке письма, в другой – ужин, она прошла мимо двух квартир семейства Фини; в детстве они казались ей продолжением ее квартиры. Свыкшись с одиночеством, Анна не решилась постучаться к ним. Нельзя, сказала она себе. Они же тебя не ждут.

То же самое происходило, когда она размышляла, не сбегать ли в магазин и оттуда позвонить по телефону-автомату Стелле, или Лилиан, или тете Брианн. Вместе с тетей она ходила смотреть “Касабланку” и вместе с тетиными приятелями каталась на коньках в “Эмпайр роллер доум”. Но эти редкие развлечения заканчивались тем, что все возвращались к себе домой, а Анна – в свое одиночество. И оградить ее от этого одиночества не мог никто.

Она закрыла дверь на засов, задернула шторы, включила везде свет и повернула тумблер радио: сначала новости, потом музыка. Анна уже рассталась со своими любимцами, Каунтом Бейси и Бенни Гудманом: очень уж их бравурная музыка контрастировала с хмурой тьмой за окном. Она крутила ручку настройки, надеясь услышать Томми Дорси, Глена Миллера, даже сестер Эндрюс, хотя от их сладкого душещипательного пения ее уже тошнило. Но теперь оно даже умиротворяло ее – так на темной улице успокаивает чей-то музыкальный свист. Анна прочитала письмо от матери. Мать писала кратко, главным образом о конкретных событиях: о тяжелой зиме, выдавшейся в Миннесоте, о здоровье коров и овец, о том, что пишут двоюродные братья Анны про муштру в военных лагерях или о событиях за океаном.

В каждом письме мать, словно забыв про себя или Анну, вдруг ударялась в самоанализ: Я все жду, что однажды утром проснусь и пойму, что мне надо делать, – ведь к окончанию школы я уже точно знала, что мне надо уехать в Нью-Йорк. Но теперь мне кажется, что любое мое решение не выдерживает проверки временем: срок его жизни – сутки, а то и меньше.

Вот что она писала в другом письме:

Мальчики моей молодости заплыли жиром, полысели, а трое уже в могиле (i перевернулся на тракторе, 1 погиб, свалившись с лошади, 1 умер от рака горла). Я разглядываю свое лицо и не вижу никаких изменений; очевидно, обманываюсь?

А вот цитата из еще одного письма:

Луна здесь слишком яркая.