Манхэттен-Бич полностью

Дестеру хотелось, чтобы отец прочувствовал масштаб могущества мистера К. – и свою ничтожность по сравнению с ним. Но страх у отца уже улетучился, осталось лишь отвращение:

– Убирайся.

Декстер вышел из ресторана и в определенном смысле больше не вернулся, хотя, разумеется, порой туда забегал. Он начал работать на мистера К. в эпоху, ставшую легендарной благодаря конгрессмену Эндрю Волстеду[32] от Миннесоты и иже с ним. Эти законодатели свято верили, что спиртное несет погибель Соединенным Штатам. Когда сухой закон был принят, Декстеру только-только исполнилось девятнадцать, и ему безумно нравилось поплевывать на новый закон. Он обожал ездить в отличных автомобилях по проселочным дорогам и мог догнать любого. На худой конец кругом были рощи и леса, а бегал Декстер прекрасно. Плюхнется, бывало, возле ручья: за журчанием воды не слышно, как он пыхтит, стараясь отдышаться; вокруг пахнет мхом, сосной и ясенем, над головой беспорядочно разбросаны созвездия – красота и восторг ни с чем не сравнимые.

Декстер вернулся к машине, проехал несколько кварталов на север и остановился на углу Мермейд-авеню и Западной Девятнадцатой улицы. В тридцать четвертом году ресторан закрылся. Декстер мог бы его спасти, но отец согласился взять лишь сумму, которую он платил полиции за покровительство.

Когда ему стукнуло пятьдесят восемь, банк забрал у него ресторан. Вскоре отец заболел раком, хотя до этого Декстер в жизни не слышал, чтобы он хотя бы кашлянул.

Давненько он не останавливал машину на этом углу, но все здесь выглядит до жути знакомым: обвисшие шторы и покрытый слоем пыли бар; изнутри от оконного стекла отлепляются золотые буквы их труднопроизносимой фамилии. Один-единственный столик перевернут вверх ножками. Похоже, именно на этот столик Декстер подавал знаменитое отцовское “пескаторе”, а когда разливал по бокалам вино, через руку всегда была перекинута белоснежная льняная накрахмаленная салфетка. Открывшаяся ему, но невидимая другим картина взволновала его; рядом с этой сетью кодов и контактов будничный мир съеживается и исчезает. Раньше ему порой чудилось, будто он и впрямь слышит, как в обыденной жизни беззвучно пульсирует – подобно ультразвуковому собачьему свистку – власть мистера К. Ничто не могло остановить Декстера, он как заколдованный шел на свист.

– Знаешь, Декстер, что мне от тебя нужно? – начал мистер К., когда Декстер пришел к нему в первый раз. – Мне нужно, чтобы ты был сам себе хозяин. Сам себе хозяин. – Горячими тяжелыми ладонями он обхватил щеки Декстера, покрытые, точно персик, юношеским пушком, и заглянул в его влюбленные глаза. – Сам себе хозяин, понял?

Декстер понял и поверил его словам. Только теперь, зная код, состоящий из повторов и слов, которые надо толковать в обратном смысле, он безошибочно понимает, что на самом деле имел в виду мистер К.

Он же старик, подумал Декстер, вспомнив, как тяжко дышал босс, прощаясь с ним днем на крыльце. Он не вечен. И вновь ощутил ожог отцовской оплеухи и резь в глазах от подступивших слез.

Причина, по которой лейтенант Аксел снова вызвал Анну, выяснилась в первое же утро, когда на баржу явились тридцать пять добровольцев, желавших учиться водолазному делу. Лейтенант с ходу перешел на повышенный тон:

– Водолазный костюм весит двести фунтов. Плюс шлем – еще тридцать шесть. Оба бота – тридцать пять. А теперь, пока вы еще не успели прийти в ужас от того, что вам предстоит таскать на себе такую тяжесть, хочу вам сообщить, что эта девушка – вон она стоит, ростом довольно высокая, но на танк “шерман” все же не тянет, как и большинство лиц женского пола, которых вы видите на верфи, – так вот, она не только без скулежа надела весь водолазный костюм и без скулежа походила в нем, но еще и сумела в трехпалых рукавицах развязать на тросе беседочный узел. Сколько среди вас, господа, найдется парней, которые хотя бы завяжут булинь на тросе?