Придя, Ева быстро растопила плиту и развернула сверток. Вернее, неуклюжее грубое взрослое пальто, в которое завернули ребенка. Почему-то она была уверена, что там мальчик. Перед глазами стояли огромные глаза того малыша, который сидел на лестнице, закутанный в огромный крестьянский платок. Но это была девочка. На вид месяцев пяти от силы, а может, и постарше, да только заморышем она выглядела. Ева растерянно металась по маленькой квартире. В первую очередь занавесила окно, словно кто-то мог проникнуть через него. Но глаза – глаза есть везде. И уши тоже…
Она прислушивалась к шагам на лестничной клетке, и сердце сразу падало с обрыва. А вдруг кто-то заметил, что она вышла из квартиры одна, а вернулась с ребенком? Что подумают люди? Да и все вокруг знают, что одна она. В самом начале войны погиб Ромек, ее муж. Большая любовь у них была, да только короткая. Так и осталась Ева вдовой.
Малышка была жива. И очень голодна. Ева нагрела молоко. И стала поить ее из ложечки. Нет, сперва, растерявшись, пыталась ей дать пососать палец в молоке, но та жадно укусила его, и по следам, которые Ева увидела на пальце, она поняла, что у девочки появились первые зубки. Значит, она постарше, чем думалось раньше…
Впрочем, думать было невероятно трудно о чем-либо, кроме одного: что делать? Ночью девочка лежала около нее в кровати и ротиком искала грудь, мамину грудь. Ева видела эти движения малышки, самые простые и трогательные, и согревала ее тем, что прижимала к себе. Она не сомкнула глаза той ночью.
Ранним утром, накормив девочку оставшимся молоком и увидев, что она уснула, Ева взяла огромный баул, положила туда вещи, на них устроила малышку, накрыв тонкими вещами и оставив баул приоткрытым. С баулом она уходила из дома, в котором жила уже несколько лет, с тех пор как вышла замуж за Ромека. «Если встретят и спросят куда,– твердо решила она,– скажу: к маме возвращаюсь, мать тяжело заболела, врачи говорят, дни сочтены. Кто ее досмотрит, если не я?»
Нет, никого она не встретила, никто не поинтересовался одинокой худенькой фигуркой, которая шла пасмурным осенним утром, перекладывая из руки в руку тяжелый баул.
Если бы меня выгнали из любимого драмкружка, если бы со мной поссорилась лучшая подруга, которую я считала сестрой, если бы сосулька упала мне на голову и продырявила ее, наверное, я бы это все скорее поняла и приняла, чем рассказ мамы…
Значит… Подождите!.. Значит, мама на самом деле мне не мама?!
Я молчу. Мама молчит. Слышу, как тикают часы. Уже давно стемнело. А мы не обедали сегодня и не ужинали. И голода я совсем не чувствую.
– А что дальше было, что?! – спрашиваю я маму.
– А дальше я действительно переехала к бабушке Стефе,– тихо говорит мама, словно и сейчас кто-то может услышать и узнать ее тайну.– Слава Господу нашему, была она вполне тогда еще сильна и здорова. Хоть и недолго. Но в те дни поддержала меня и тебя поднять помогла. Не удивилась, не испугалась, что я не одна, а с ребенком. Ничьим ребенком… Сказала: «Выходим мы ее, божье дитя это». И занялась она тобой. Пошила из старых простыней пеленки, распашонки. На зиму разрезала то большое пальто, в котором я тебя принесла, смастерила для тебя пальтишко теплое с капюшоном. Она тебе настоящей бабушкой была. Поэтому я тебя ее именем назвала. Радовалась она тебе очень.
Я к тому времени знала, что детей не смогу иметь, и она это знала. А тут у нас вдруг – ты, Стефочка. Первое слово ты сказала не «мама», а «баба». Точно помню. А я другую работу нашла: в немецкой столовой полы мыть. Жить надо было, выживать. Зато мысль одна: вернусь, а дома – ты. Зарегистрировать тебя под новым именем мне помогли добрые люди… Через несколько месяцев ты уже стояла, а летом пошла. Наверное, поздно пошла. Да мы всему радовались, чему бы ты ни научилась.
Бабушка Стефа умерла уже в самом конце войны. Простудилась, простуда перешла в воспаление легких, кто тогда лечился как надо? Плакала я, убивалась, не знала, как мне без нее жить. Но война окончилась, весна вернулась, а главное, ты подросла. Моя девочка, моя красавица, Стефочка моя…
– А на самом деле совсем не Стефочка,– тихо перебила ее я.
Мама кивнула:
– Только перед смертью бабушка твоя рассказала мне, что в пальто том огромном, в которое ты была завернута, нашла внутренний карман, а там записка: твое имя, дата рождения, имена твоих родителей и братика старшего. Не хотела никогда со мной говорить об этом, чтобы не ворошить прошлое. И я забыла об этом, постаралась забыть…
Нет, сначала, когда война закончилась, я действительно вздрагивала при каждом стуке, при каждом голосе, который окликал меня на улице. Мне даже было страшно ходить с тобой рядом.
Возвращались евреи, выжившие в концлагерях… Я очень боялась, что кто-то тебя узнает, что ты на кого-то похожа из родни. И вдруг они вернулись?! Хотя умом понимала, знала я, что большинство погибли.
Мамины глаза блестели в темноте, как два месяца, слезы текли по лицу. Я принесла ей носовой платок. Она вытерла лицо и, помолчав, продолжила:
