– А потом, со временем, я перестала думать о них, о той твоей семье. Ты стала моей совсем, все знали вокруг, что муж мой погиб и что у меня ты, моя дочь. Я и замуж не хотела идти, чтобы не бередить ничего, всего боялась. Да и не тянуло меня к чужим людям. С той ночи, когда я тебя развернула и ты лежала рядом со мной, грудь искала, а я… что я, я просто прижимала тебя к себе и убаюкивала… ты стала мне самой родной. Я сразу забыла, что ты не моя. Понимаешь, Стефа?!
Я понимала… Еще я понимала, что больше так не будет. Что наш славный и теплый мирок, только мой и мамин,– сейчас разрушается, кирпич за кирпичиком. Потому что есть другая правда. И мне, даже если не хочется, придется ее знать.
– А как назвали меня, ну, тогда, когда я родилась?
– Лея,– ответила мама.– Красивое имя,– словно извиняясь, сказала она.
– Да, красивое имя,– согласилась я.– Только совершенно чужое мне. Я – Стефа.
– Надо будет привыкать, наверное, девочка моя…– едва слышно прошептала мама.
И тут меня бросило в жар. Потом в холод. Так случалось со мной редко, когда я невероятно волновалась. И еще когда у меня впервые была менструация.
– К чему я должна привыкать?! – возмутилась я…
– Это твой отец,– твердо сказала мама.– Он приехал за тобой. И, кроме тебя, у него никого нет!
Мы просидели с мамой весь вечер. И всю ночь. Я плакала. Она меня утешала. Потом плакала она. И ее утешать было некому. Потому что мне казалось совершенно невозможным то, что она так легко согласилась меня отдать. Не бороться за меня. Но я поборюсь сама за себя. Так думала я тем вечером.
На самом деле мне было все в тот вечер безразлично. И чужой человек, который вдруг объявился в моей жизни. Как я могу к нему относиться как к отцу? Кто он мне? Какое имеет ко мне отношение? Ураган мыслей проносился в голосе, но ничего не цеплялось за душу, не выстраивалась какая-то правильная ситуация. Или я просто отвергала любую логику.
Да, в ту ночь я узнала свои имя и фамилию. И настоящую дату рождения. И имена моих родителей. Я, Лея Гринберг, родилась 25 января 1942 года. Значит, когда мама нашла меня, мне было восемь месяцев. А их, тех моих родителей, звали Шмуэль и Фрида. Той женщине, Фриде, было двадцать восемь лет. А ему – тридцать четыре. Шмуэль успел рассказать все это маме, пока я ходила по магазину, покупала сыр с колбасой, болталась по улице, думала о пирожных, любовалась фиалками. А в это время рушилась моя жизнь.
Он пришел и сказал, что он – мой отец. Что Фрида не доехала до Освенцима, у нее была тяжелая мастопатия от кормления грудью, поднялась температура, и она умерла в дороге. Все время повторяла имена детей. Это была ее идея: оставить деток. Он, Шмуэль, никогда бы на такое не осмелился. Фрида была смелой и решительной, она уговорила его в последнюю ночь отнести детей к фабрике.
Почему к фабрике? Потому что это близко к гетто и там работает много женщин, логично решила Фрида, ну моя мама то есть… И она подумала, что оставит им, детям своим, шанс выжить. Она не знала точно, что ждет женщин с детьми в концлагере, но догадывалась, наверное…
– Фрида была не только решительной, она была умная и красивая женщина,– сказал Шмуэль моей маме.
И еще – талантливая. Хорошо рисовала. Как раз в канун войны должна была впервые принимать участие в вернисаже. Но ни одной картины не сохранилось, ничего… Все сгорело в гетто. Когда она умирала на промерзшем мокром полу товарного вагона, то взяла с мужа слово, что если он выживет, то найдет детей. Он обещал ей. Хотя выжить шансов было совсем мало.
Но, наверное, потому что обещал, а слово надо держать, его миновала смерть. Болезни, побои – все случалось. Однако Шмуэль выжил. Таскал камни, сгибался под тяжестью, лежал в концлагерном лазарете, отказали почки после того, как был избит до полусмерти, до кровавых ран. И все равно выжил. Потому что дал слово Фриде.
– Ну, хорошо,– цеплялась я за любой повод,– мне жалко его. Он обещал. Но почему он уверен, что он – мой отец? Как он вообще меня нашел?! – в полном отчаянии воскликнула я.
Мама грустно улыбнулась:
– Это ты. Сомнения быть не может. Даже если ты будешь закрывать глаза, чтобы не слышать правду. Это ты, Стефочка, ты – его дочь. И его жены Фриды. И твое имя она называла перед смертью. Она и спасла тебе жизнь. Не я. А она.
Это было уже слишком. Я обняла маму и разрыдалась. От жалости к ней, от жалости к себе, от жалости к неизвестной мне Фриде, умершей на грязном полу в двадцать восемь лет, и даже от жалости к этому бледному некрасивому человеку, который теперь мой отец. Всех нас жалко…
– Как же он нас нашел?
