Вдруг он снова увидел ту девушку. На этот раз она была совсем близко и с самым беззаботным видом бродила между лавками. Она остановилась поглядеть на работу гончара, и Шефту с любопытством ее разглядывал, не в силах понять, что она за птица. Подвижное, живое, настороженное лицо с широкими скулами, перепачканное грязью — лицо уличного сорванца. Но на нем сияли глаза, синие, как полуденное небо, — что для Египта большая редкость. Она была слишком оборвана, чтобы быть дочерью даже самого бедного торговца, но, должно быть, не без образования, ведь она говорила на вавилонском; а ее тонкая, дикая грация не имела ничего общего с убогой грубостью рабов или носильщиков. Кто же она?
Она отошла на несколько шагов, и Шефту проводил ее взглядом. Если бы он не следил так пристально, то ни за что не заметил бы мимолетного взгляда, который она бросила в переулок, откуда спешил ученик пекаря, удерживая на голове огромную плоскую корзину с хлебом и отмахиваясь от ворон пальмовой ветвью.
С лукавой усмешкой Шефту продолжал наблюдать. Он не удивился, когда девушка с самым невинным видом шагнула на улицу ровно в тот миг, когда из-за угла лавки выскочил ученик пекаря. Раздался крик, последовало неизбежное резкое столкновение, и хлеб, корзина и пальмовый лист разлетелись во все стороны.
Девушка тут же изобразила раскаяние. Она металась туда-сюда, подбирая и отряхивая хлебы, успокаивая ученика улыбками и сочувствием, отчего хмурое лицо парня расплылось в самодовольной ухмылке. Лишь Шефту, сотрясаясь от беззвучного смеха, заметил, как добрая полдюжина медовых лепешек очутилась у нее за поясом, а не в корзине. Его веселье еще возросло, когда она, болтая с пекарем, как ни в чем не бывало принялась грызть одну из лепешек прямо у него под носом; и перешло все границы, когда она, вынув из-за пояса еще одну, мило предложила ее ослепленному юнцу и неспешно удалилась прочь по улице, оставив его позади — раскрасневшегося и счастливо разинувшего рот.
«Клянусь Амоном! — подумал Шефту, едва не задыхаясь от смеха. — Ну и плутовка! Такой искусной чертовщины я еще не видел! Что за девушка!»
Внезапно он застыл, и образ девушки исчез из его мыслей, словно его и не было. Там, на другой стороне площади, нубиец в красном головном уборе опускал глиняный кувшин в общественный колодец.
Шефту напряженно ждал, пока кувшин опустился раз, другой, и, после паузы, в третий раз. Это был знак. С долгим вздохом облегчения он наконец вышел из своего тенистого угла. Нубиец взвалил кувшин на плечо и ушел; Шефту, незаметно смешавшись с толпой, последовал за ним в том же направлении, не упуская из виду красный головной убор.
Выйдя с рыночной площади, чернокожий проводник быстро зашагал по лабиринту переулков и улочек. Шефту следовал за ним на почтительном расстоянии. Вскоре проводник резко скрылся в дверном проеме.
По улице навстречу Шефту шел носильщик; сзади слышались другие шаги и брань. Не меняя неспешного шага, он миновал дверной проем, даже не взглянув на него, и пошел дальше, пока носильщик не скрылся за углом, а спорщики не поравнялись с ним. Он небрежно взглянул на них, когда они проходили мимо, и с удивлением узнал ту самую девушку, чьи выходки так позабавили его на площади. Ее грубо тащил хмурый мужчина с жестоким лицом, в золотых наручах, по виду — человек не из последних. Говорил в основном он — бормотал себе под нос проклятия, время от времени взрываясь гневной бранью и снова дергая девушку за руку. Она иногда отвечала протестом или шептала что-то на вавилонском, но по большей части сносила оскорбления покорно — или так показалось Шефту, пока она не метнула взгляд в его сторону, и он не увидел ее глаза, сверкавшие, словно синие самоцветы, на ее загорелом лице. В них не было ни покорности, ни тени страха — только ярость. И тут Шефту с внезапным потрясением понял: она рабыня. Должно быть, так, иначе, при всей своей ярости, она бы открыто восстала против этого человека, который, очевидно, был ее хозяином. Теперь противоречия в ее облике больше не казались загадкой. Вероятно, она была знатного рода, но ее украли в детстве, продавали и перепродавали, пока не осталось никого, кто мог бы знать, кем она была когда-то.
Когда они скрылись в переулке, Шефту, подавленный и удрученный, повернул обратно к дверному проему. Жестокий и уродливый мир, где такая девушка может быть рабыней.
Он был так поглощен этой мыслью, что лишь по привычке скрыл лицо от еще одной фигуры, появившейся в этот миг на улице, — это был человек, закутанный по самые уши в шерстяной плащ, хотя стоял теплый полдень. Он зашагал в том же направлении, куда ушли девушка и ее хозяин, и, как и они, свернул за угол.
Мимо прошла Судьба, но Шефту не мог этого знать. Он знал лишь, что улица опустела, и быстро направился к дверному проему, в котором исчез нубиец.
* * *
Двумя улицами дальше девушка и ее хозяин подходили к дому.