— Давай! — Рошель махнул рукой. Рябой матрос кивнул в ответ и стал раскручивать лебедку, постепенно отпуская веревку.
Шар дрогнул и медленно пополз в небо.
Пилоты, как завороженные, смотрели на исчезающую в тумане баржу, на шевелящиеся макушки деревьев, на плывущие навстречу кучевые облака. Холодный пронизывающий ветер ударил в лицо, перехватывая дыхание.
Пришлось надвинуть «блюдца» на глаза.
Как только шар поднялся выше деревьев, Рошель взял рупор и, задрав голову, крикнул:
— Ну что там?
— Ничего не видно, господин инженер. Кругом одни джунгли, — содрогаясь от ужаса, прокричал старший, пытаясь хоть что-то рассмотреть в мутной дымке.
Напарник тронул старшего за плечо и показал на северо-восток.
— Туда посмотри.
Темная свинцовая туча, словно стена, перекрывала горизонт от края до края. Но не это притягивало взгляд, а то, что творилось в утробе у этого чудища. Всполохи молний и еле слышные раскаты грома не предвещали ничего хорошего.
К ним шла гроза.
От страха захватывало дух и хотелось кричать.
— Чертов Гонсалес, говорил я ему, что будет гроза! Упрямый баран! — Бенито в исступлении бил кулаком по мешку с песком.
— У нас кто платит, тот и кабальеро.
— Плевать я хотел на этого кабальеро, проходимец да и только.
— Эй, Бенито, смотри, что это? — младший пилот ткнул пальцем в приближающуюся темноту.
— Туча.
— Нет, вон там, правее, между холмами.
Бенито достал из сумки подзорную трубу, навел туда, куда показывал напарник. На самом деле там что-то сверкнуло. Подкрутив окуляр, пилот разглядел озеро, лежащее в чаше древнего вулкана. Над водной гладью плавали клочья тумана, а само озеро, казалось, парило, выбрасывая в воздух маленькие вихрящиеся струйки.
— Неужели озеро?
— Конечно, озеро! Гонсалес сказал: тот, кто первым увидит озеро, получит сто дукатов. Я, я увидел его! Я!
Гуго принялся танцевать.
Шар дернулся, и ветер перетащил его на новое место, с которого уже ничего не было видно. Озеро исчезло, скрывшись за пеленой облаков.
— Господин инженер! — Гуго разжал руки, которыми держался за стропы, и, сложив ладони рупором, крикнул: — Скажите синьору Гонсалесу, что я нашел его…
«Сто дукатов, — пронеслось в голове у Бенито. — Слишком большая сумма, чтобы отдать её тебе». Старший пилот подхватил напарника под колени и перекинул через край корзины.
Рошель не слышал, что кричал пилот, но его привлек нарастающий вопль. Инженер поднял голову в тот самый миг, когда тело оторвалось от корзины и по всем законам физики понеслось к земле с ускорением.
Хрясть!
Звук был противный, а картинка — еще противней. На берегу лежало то, что еще пять минут назад звалось Гуго, а теперь стало окровавленным месивом.
Цепочка неровных следов на прибрежном песке вела к импровизированному невольничьему лагерю. Было жарко. От воды парило. Тысячи москитов и назойливых мух кружили над стоящими на берегу людьми.
Гонсалес щелкнул пальцами — и чернокожий слуга подвинул для его светлости массивное кресло из красного дерева. Командор, как он приказал себя называть, уселся на шелковые подушки, достал сигару и стал рассматривать рабов. Кривая злобная улыбка скользнула по его лицу. Слуга перехватил взгляд хозяина, тут же схватил опахало и принялся им неутомимо размахивать над головой Гонсалеса.
Все стоявшие рядом страдали от утренней духоты и были рады этим потокам свежего воздуха.
— Какой у тебя смышленый лакей, — сказал Рошель, подойдя поближе к ним и подставляя под опахало мокрую от пота шевелюру. — Мне бы такого.
— Могу уступить за три процента.
— За три процента я куплю сотню таких, как он.
Три процента — это было почти треть гонорара, который причитался французу в случае положительного исхода экспедиции. Об этом знали Рошель, Гонсалес и барон Ротшильд, который, собственно, и финансировал эту экспедицию. Причем доли распределялись так: пятьдесят процентов забирал банкир, сорок процентов шло Гонсалесу, пять — профессору, два — капитану Ортеге, по одному проценту полагалось проводнику Хуану, одноглазому Сильверу и монаху. Все остальные получали жалование и ни на что не могли претендовать.
— Поставьте их всех на колени, — Альварес жеманно махнул рукой.
— На колени! — перегнувшись через перила, на языке карибов[62], рявкнул капитан Ортега.
Индейцы, понимая безвыходность своего положения, с камнем на сердце опустились на колени. Один только вождь остался стоять. Всем своим видом Вачо презирал белых, смерть и пытки, которые его ожидали.
— Я, кажется, сказал: на колени!
Вачо даже не повернулся в сторону Ортеги. Он смотрел на небо, на реку, на лес, на сожженную деревню. Он как будто запоминал всё, что было так дорого ему. Возможно, он всё это видит в последний раз.