Кикрикури сидел на камышовой циновке, раскачиваясь в такт заунывной молитве, а потому не слышал и не видел, как вошла внучка. Но тот, кого она привела, сиял лучезарным светом. А свет жрец не мог не заметить, ибо свет — это жизнь, как говорят боги. Старик протянул руку и замер, всматриваясь в светлое пятно, загораживающее выход.
— Кто здесь? — Кикрикури открыл слезящиеся от горя глаза.
— Это я.
— Пват?
— Да, дедушка.
Старик протянул к ней руку.
— Ты кого-то привела?
— Это Маракуда.
— Маракуда! — хранитель помолчал немного и сказал: — Я слышал о нём. Тот, кто говорит с лесом.
— Он и меня научил.
— Вот как?
— Я и вас могу научить! — Мальчик переступил с ноги на ногу.
Жрец улыбнулся.
— Боги всё время старались, чтобы наши пути не пересеклись. Я спрашивал у них: «Для чего?» И всегда получал один и тот же ответ: «Всему своё время». — Кикрикури поманил детей к себе. — Подойдите оба и каждый вложите руку в мою ладонь. Пват в левую, а ты в правую.
Дети подошли к жрецу и сделали всё, как он сказал.
— Сядьте!
Мальчик и девочка уселись рядом со стариком, не выпуская рук из его крепко сжатых ладоней. Казалось, что он хочет проникнуть в их души, а лучшим проводником, как известно, являются руки. Открытые ладони, повернутые вверх — это символ добра и чистых намерений. А вот сжатый кулак — это символ зла, несущий в себе угрозу и насилие.
Кикрикури молча читал их совместную книгу жизни. С каждой страницей, которую он переворачивал, его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Наконец он разжал руки и встал, чтобы выйти на улицу.
— Что ты там видел, дедушка? — Пват тоже встала.
— Разожги огонь в очаге и дай мне посох. Мне надо побыть одному. — Жрец взял протянутую трость и оперся на неё. — Маракуда пусть побудет здесь, а ты отнеси сосуд с углями на башню и возвращайся сюда. — Кикрикури постоял, покачиваясь, и пошел, сутулясь и путаясь ногами в длинном парчовом плаще, расшитом узорами, с которых давно осыпалась позолота.
Маракуда присел рядом с Пват, которая монотонно ломала веточки для костра.
— Как ты думаешь, что он там увидел? — мальчик взял с земли несколько хворостинок и, переломив пополам, бросил их в очаг.
— Судя по выражению его лица, я думаю, ничего хорошего.
Пват высекла огнивом искры и раздула огонь. Дождавшись, когда появятся первые угольки, она стала перекладывать их в бронзовый ритуальный сосуд с дырочками по кругу.
— Пошли, — девочка кивнула Маракуде.
— Но он сказал мне сидеть здесь.
— Если бы я делала всё, что он говорит, я бы никогда не встретила тебя.
— Он не хотел, чтобы ты приходила в нашу деревню?
— Да.
— Но почему?
— Я не знаю, — Пват машинально пожала плечами. — Может, он что-то знает такое, чего не знаем мы. — Девочка подняла сосуд, держа его перед собой за витиеватые ручки. — Пошли, послушаем, как он будет говорить с богами.
Маракуда поднялся и поплелся следом, размышляя по поводу всего услышанного.
Дети подошли к пирамиде Солнца — невысокой, метров двадцать, но достаточной, чтобы её было видно из любой точки города. Город располагался полукругом и шел по склону холма, а храм стоял в самом низу, на берегу озера.
Пват и Маракуда поднялись по нагретым за день ступенькам, увитым плющом, лианами и диким виноградом, и вошли под тяжелые своды храма, оказавшись в нижнем зале.
В полумраке в центре зала лежал мраморный камень, испещренный сотней мелких полосок в виде симметричных линий, которые сливалась в единый орнамент. Это был малый алтарь богов, а прочерченные бороздки не чем иным, как желобками, по которым стекала кровь избранных — тех, кому уготовано судьбой быть хранителями храма, исполинами с каменными сердцами.
Но, увы, с тех пор как построили город, никто не восходил на священный алтарь. Ни одна капля крови не пролилась здесь, и ни один ручеек не пробежал по магическому лабиринту, превращая плоть в камень.
Нижний зал по форме напоминал усеченную пирамиду. Его величественные своды, покрытые разноцветной мозаикой, поднимались вверх. На высоте пяти метров зиял проем, к которому вела лестница. Где-то там жили своей жизнью каменные ягуары, охраняя вход на крышу, с которой жрецы возносили молитвы к Богу Солнца.
Пват и Маракуда поднялись по лестнице и вышли на площадку. Кикрикури стоял спиной к ним с поднятыми к небу руками. Пват крадучись подошла к дедушке, поставила возле его ног сосуд с углями и так же тихо вернулась к Маракуде.
— О великий Камушини! — взывал хранитель. Широкие рукава жреческого плаща сползли до локтей, обнажив тонкие высохшие руки, покрытые сеткой вен.
В небе громыхнуло.