…Запах гари воины почувствовали издалека.
Нюх индейца, выросшего в сельве, намного чувствительней, чем обоняние белого человека, проведшего всю жизнь в городских джунглях. До Акута-вау было еще далеко, а Каракара уже знал: деревня горит, и приказал перейти на бег.
Но как они ни спешили, всё равно опоздали. А то, что увидели, повергло всех в ужас. Предчувствие не обмануло вождя: деревни не было. Только обгорелые столбы, трупы на пепелище и одинокая собака с опалённой шерстью, метавшаяся на привязи возле уцелевшего навеса.
Совет был недолгим.
Воины решили догнать бандитов и отомстить. Но увы… Те, кто сжег деревню, были хитрее индейцев. Бледнолицые устроили засаду, и кугуары попались как дети. Стрелы против револьверов, копья против ружей, каменные топоры против динамита…
Бой был жестокий и неравный.
Из тридцати воинов рода Кугуара, вышедших в поход, в живых осталась ровно половина, из которой ранено было две трети. Всех, кто мог стоять на ногах, включая раненых, связали и отправили к озеру. Остальных добили.
Морщась от боли, Каракара нагнулся, чтобы поднять кирку…
Надо было работать, никто из охраны не должен заподозрить заговор. Завтра — в тот час, когда спящего одолевает самый крепкий сон — они бросятся на врага. Каракара понимал: всем не вырваться, многие погибнут, но выжившие расскажут другим, что те, кто был на Медовой реке, не смирились.
К вождю подошел Вайяма — тот самый гонец, что принес весть о войне.
Там, в деревне, возле сожжённой хижины Вайямы, возле тел его родителей Каракара усыновил мальчишку, и теперь это был его сын. Мальчик нагнулся, поднял кирку, протянул вождю.
— Возьми, отец, — Вайяма заботился о человеке, который стал для него родным после всего того, что произошло за последние дни. — Я сказал бы: «Отдохни, отец», — но белые люди — злые люди. Они убьют тебя, и завтра мы останемся без вождя. Ты должен беречь силы. Просто стой и потихоньку стучи. Я сам всё сделаю.
У самой плотины под потоками низвергающейся вниз воды десятки индейцев кирками и лопатами разбивали давно окаменевшую лаву, углубляя дно. Камни носили к лебедкам, которые свисающими тросами, словно паутиной, увивали отвесные берега. Глыбы сваливали на поддоны и уходили, передав эстафету тем, кто поднимал камни наверх и таскал к плотине.
Вайяма наклонился к отбитому от скалы валуну. Подцепив руками, взвалил себе на плечо. Шатаясь под тяжестью ноши, пошел туда, где сваливали вырубленные камни.
«Кто-то от горя стареет, превращаясь в ходячего мертвеца, а кто-то мужает и взрослеет», — думал Каракара, с любовью глядя на приемного сына — уже не мальчика, а воина, познавшего горечь утраты.
Вайяма шел, наступая на острые осколки камней и каменную крошку.
Мальчик, ставший мужчиной, не чувствовал боли, вся его боль — это его сгоревшая деревня и его народ. Мокрые грязные волосы прилипли ко лбу. Закусив губы до крови, он ждал момента, когда можно будет кинуться на охрану, стоящую с ружьями вдоль ручья. Он будет рвать их ногтями, грызть зубами, и пусть его убьют, но он заберет с собой в царство мертвых «своего бледнолицего», как сказал Каракара: «Завтра мы отправляемся к нашим предкам, и они будут гордиться вами, если каждый из вас приведет с собой одного бледнолицего, а лучше двух».
Он уже шел назад, когда его окликнули.
— Вайяма! — тихий девичий голос позвал его. Мальчик, ставший мужчиной, остановился, поднял голову и обомлел. Там на насыпи за лавровым кустом лежала Пват.
— Пват! Уходи, тебя могут заметить! — замахал на неё руками, но вовремя одумался и присел, изображая, что старается вывернуть из песка торчащий корень.
— Где отец?
— Он с нами. Там, у скалы, — Вайяма махнул головой в сторону скалы.
— Что с ним? Жив, здоров?
— Ранен.
— Скажи всем, что сегодня, когда сядет солнце, Маракуда поведет в бой армию зверей. Он поднял все джунгли от Каювин до Мапуэры. Мы ударим на закате дня по третьему крику совы. Будьте готовы.
— Я всё понял, а теперь уходи. Скорей…
— Не забудь: три крика совы. — Пват скользнула за дерево и встала, поправляя закатавшуюся набедренную повязку.
Рошель стоял на краю плотины, смотрел на темную воду и думал, что взрыв может вызвать сдвиг тектонических плит, и тогда страшно будет подумать, что произойдет.
Проснется ли древний вулкан, в кратере которого находится озеро, или произойдет обвал, который приведет к образованию огромного разлома? В любом случае им отсюда не выбраться. Он вспомнил разговор с Гонсалесом в одном из парижских ресторанов и свою жадность. Инженеру стало стыдно. Он, профессор, светило науки, пал жертвой стяжательства.
Рошель еще раз поглядел на воду.