А как же падение СССР и Берлинской стены, крушение коммунистической системы, всеобщее глобальное разочарование в этих марксистских галлюцинациях — разве этого не оценят на будущем Суде? Какова была ее роль в этом, каков процентный вклад? Скольких людей она сделала счастливыми, а скольких — несчастными? Был ли счастлив с ней ее муж? А дети — могла ли она сделать для них больше? Да, и чуть не забыла: была ли счастлива она сама?
Вот ее сын Марк, менеджер ее книги и главный переговорщик с издателями, сидит у окна. Поймет ли он, мужчина в полном расцвете сил — а сейчас Мэгги все люди моложе 60 казались чуть ли ни детьми — что сверлит ее ум и о чем ноет ее сердце?
Как думать о будущем, которого у нее нет? И нет с того самого злополучного ноября 1990 года, когда она, 65-летняя, достаточно здоровая женщина, деятельность которой напоминала работу разогнанной турбины, вдруг была вынуждена остановиться. Тогда она восприняла ситуацию, сложившуюся в собственной партии, как заговор — ведь ей пришлось заявить о добровольном сложении с себя полномочий во имя… Во имя чего? Во имя мира в партии консерваторов, которой она была неизменно предана, но которая ее предала? Во имя спокойствия в стране, для которой она сделала так много, и народ которой, имея короткую память, то восторгался ею, то ненавидел, при этом не понимая ни ее мотивов, ни решений, ни последствий? Во имя репутации, сохранения чувства собственного достоинства и ухода — а он ожидает всякого политика, которому не повезет умереть за рабочим столом — с гордо поднятой головой? А может те, кто выбил ее из седла десять лет назад, сами того не понимая, оказали ей услугу?
Ее книга — написана, лекции — прочитаны, благотворительный фонд ее имени — работает. Что ей делать теперь — жить на роялти, выбирая плитку для очередной ванной комнаты в этом старом доме в модной Белгравии? Смотреть фотографии внуков и искать в их лицах черты, которые она когда-то рассматривала у себя, в зеркале родного дома в Грэнтэме?
В последнее время она стала все чаще забывать детали, а события разных лет стали смешиваться в ее воображении. Маргарет искренне надеялась, что пока это заметно лишь ей одной. Вот и сейчас ей казалось, что нужно куда-то ехать, но она никак не могла вспомнить, куда именно и зачем… Или нет? Или завтра? Или она уже была там, да забыла? Маргарет с усилием провела пальцами по лбу, у корней когда-то пышных волос, и вниз, ощутив сухую кожу каждой морщины…
Открылась дверь, и в комнату вошла Кэрол. Она была одета в синий брючный костюм и белую блузку.
— Мама! Нам выходить меньше чем через час, а ты еще не одета!
— Да-да, дорогая! Я заканчивала последнюю главу, вот и задумалась — на правильной ли ноте я остановилась или еще что-то забыла… Да, это все. Марк! Отдавай рукопись на перепечатку, а затем на корректуру и в издательство. Если будут попытки заставить меня что-то принципиально поменять — ты знаешь, как с ними разговаривать.
Маргарет тараторила, обращаясь к сыну, чтобы не обсуждать с дочерью вопрос о том, куда же она должна ехать.
— Как думаешь, что мне надеть? — обронила она как бы походя.
— Ты же еще вчера решила, что поедешь в бордовом платье с серыми вставками, серых туфлях и шляпе. Все уже выглажено и ждет тебя в гардеробной… Помочь тебе? — спросила Кэрол, пристально посмотрев на мать.
— Да, буду благодарна, если ты найдешь и застегнешь мне бусы, — ответила Маргарет.
— Какие именно? — поинтересовалась у нее дочь, доставая коробку с украшениями.
— Как какие? Разумеется, мой счастливый жемчуг! — ответила Мэгги.
Сидя в машине, Маргарет внимательно рассматривала дорожные знаки и читала названия мест, которые они проезжали. Она надеялась, что увидит хоть какую-то подсказку о том, куда они едут и зачем. Когда они въехали в Плимут, в глаза ей бросился два огромных плаката, размещенные рядом: на одном из них был анонс собрания Консервативной партии, а на другом — анонс нового фильма. Маргарет бросила незаметный взгляд на часы — да, дата на них совпала с датой на первом плакате, а часовая стрелка подбиралась ко времени, на которое было назначено собрание.
«Ну, слава Богу, хоть с этим разобрались», — подумала она. Теперь все просто: агитирую за Иана Дункана Смита — уши бы мои не слышали вовек этого имени, — называю его лидером партии и призываю голосовать за него всех тех, кто еще помнит и уважает меня. Но для начала нужно что-то сказать всей этой толпе — что-то такое, чтобы люди не думали, что разговаривают с бронзовым памятником…
Маргарет вышла, опираясь на руку Дэниса. В последние месяцы он сдал, хотя держался молодцом и, как всегда, был внимательным мужем и истинным джентльменом.
— Какое счастье, что когда мы с тобой начали стареть, я получила право ходить, опираясь на твою руку, — шепнула Мэгги мужу.
— Все равно, даже когда мы идем рядом, я знаю, где мое место. Оно всегда будет на три шага позади тебя — как у принца-консорта, — пошутил Дэнис.
— В такие времена живем, в такие времена… И ты, и бедняга принц Филипп знали, с какими женами они связываются, — парировала жена, похлопав по руке.
