- Макс, ты опять?
- Мамка отправила, - отвечает сосед слева, убогий тощий нарик, - Велела без бабла домой не приходить, ей на ханку надо.
- Пойдем, у меня переночуешь, - предлагает пацан.
- Может, мне и жить у тебя остаться?
- Оставайся.
- Да брось ты, Поэт. Не ходи сюда, отцепись уже.
- Не могу, - упрямо шипит чистоплюй, - Идем ко мне.
- Ты не понимаешь, что ли? – вздыхает пидор, - Не пойду я к тебе. Только если ты мне заплатишь. Не надо меня спасать. Забудь, я уже плотно на игле.
- Зачем?
- Мамка подсадила. Забей, Поэт. Топай на свои олимпиады, а я – всё.
Я вижу, как у лицейского чистоплюя сжимаются кулаки. Он не хочет сдаваться, говорит:
- Идем со мной, я тебе заплачу. У меня штука есть, отдам тебе.
- Дашь мне деньги на героин? Серьезно? – хрипит пидор, - Отъебись уже, правда, работать мешаешь.
Мне становится жалко этого нарика – ну, чего этот придурок к нему привязался? Видно же, что он конченый, не сегодня-завтра от передоза сдохнет, и тем лучше будет для него. Я вежливо говорю чистоплюю:
- Слышь, ты, чмо, отъебись от пидора.
- А ты кто вообще? – он резко разворачивается ко мне, - Я, вроде, к тебе за советом не обращался!
Мне нравится, как горят его глаза. Они синие, как васильки, и в них отражается свет фонаря, как будто костер на фоне неба. Красиво.
- Давай ты лучше мне поможешь, чем ему, – предлагаю я мирно. Драться с ним мне не хочется.
Он скрещивает руки на груди и молча смотрит на меня своими огненно-синими глазами. Я начинаю объяснять:
- Моя телка блядует, вот как они, - я показываю на петухов, - Бабки хорошие, но для нее это плохо. Хочу, чтобы она перестала. Сказал, что если не перестанет, тоже так буду. Сечешь?
- Пока нет.
- Она следит из-за угла. Сделай вид, что снял меня, мы пойдем в блатхату, она нас остановит – и вот.
Пацан смеется, сверкая белыми зубами.
- А если не остановит?
- Пойдем в комнату, посидим там час, ты дашь мне штуку. А я тебе потом верну.
- А с чего ты взял, что у меня есть штука?
- Ты же этому предлагал, - я киваю в сторону петуха, - Значит, есть.
- Ладно, давай попробуем, - соглашается пацан, - Но денег я тебе не дам. Уж не обижайся.
- Ты Поэт, да? А я Казачок, - представляюсь я.
- Меня зовут Руслан. А у тебя имя есть?
- Есть. Саша. Но зови меня Казачком, как все.
Мы медленно идем к комнатам на час. Марки за углом нет. Странно.
- И где твоя подруга? – усмехается Поэт.
- Не знаю.
- Ты ее придумал? Чтобы заманить меня в ту комнату? Но ты ведь не можешь быть уверен в том, что я тебе заплачу.
- А ты чё, и правда готов заплатить? – спрашиваю я, оглядываясь в поисках Марки.
Я не верю, что она за мной не пошла. Это просто невозможно. В переулке стоит ментовская тачка с выключенными фарами. Та же самая, что была днем. Я узнаю царапину на левом крыле. Надо бы зашлифовать и покрасить, пока ржавчиной не пошла. Но ментам, конечно, плевать на свои тачки — это ж не их, а государственные. Проходя мимо машины, я слышу Маркин голос:
- Казачок!
Я поворачиваюсь и вижу, как из тачки вылезает дрожащая и заплаканная Марка. Она вся в крови – и лицо, и волосы, и платье. Я бросаюсь к ней, но она выставляет руки вперед, и я вижу, что она держит складной нож:
- Саша, я его убила. Я не хотела, Саша. Я просто хотела, чтобы он перестал. Меня теперь на всю мою жизнь посадят.
Я заглядываю в машину и вижу сегодняшнего мусора. Он точно дохлый. Глаза открыты и пялятся в одну точку.
- Тихо, - говорит Поэт, - Дай нож.
Он медленно берет нож из рук Марки, вытирает его со всех сторон о пиджак мента и бросает на пол тачки, а потом берет Марку за руку и быстро тащит ее по улице. Я иду следом. Мы не выходим под фонари, крадемся проулками, дворами и арками. Возле какого-то подъезда Поэт останавливается и говорит:
- Пока ждите, я выключу свет.
Через минуту свет в окошке подъезда гаснет, и мы с Маркой заходим. Поэт ведет нас на третий этаж, запускает в хату.
- Только тихо, маму не разбудите.
Он заводит нас с Маркой в ванную комнату, моет руки и одновременно говорит нам:
- Нам надо переодеться и закинуть вещи в машинку. Сначала постираем в холодной воде, чтобы кровь смылась, а потом на девяноста градусах. Я дам вам пока свои вещи.
Марка тут же начинает стягивать с себя платье и белье. Поэт сразу выходит, не пялится на нее. Мне это нравится.
Марка запихивает все, что сняла, в стиральную машину и встает под душ, задернувшись шторкой. Она не истерит, а молча моется.
Поэт, прежде чем заглянуть, коротко стучит, а потом протягивает мне большое полотенце, пару рубашек и штанов.
- Спасибо, - говорю я.
Марка вытирается, надевает рубашку Поэта на голое тело, наматывает на голову полотенце и выходит из ванной. Все это она делает молча и задумчиво. Я уже раздет, поэтому залезаю в душ и тоже ополаскиваюсь. Заходит Поэт.
- Голову вымой, - говорит он, раздеваясь, - Вдруг там кровь.
Пока я вытираюсь и одеваюсь, Поэт моется в душе. Выхожу в коридор и вижу, что в комнате горит свет, слышу разговор. Женский голос.
- Проститутка – это не работа.
- Работа, - отвечает Марка, - Раз мне за это платят.
