Я очень стараюсь ни о чем таком не думать, но делать больше нечего. А когда я начинаю думать и прокручиваю в голове кучу разных вариантов, мне кажется, что я схожу с ума. Потому что от Сони может прийти письмо, в котором она пожелает мне поскорее сдохнуть. Марина может приехать, чтобы плюнуть мне в лицо. Казачок, может быть, уже забыл про меня, как я его и просил.
Может быть еще миллион других вариантов, и я плутаю в них, как в лабиринте, и не нахожу выхода. Поэтому волевым усилием я заставляю себя оглядеться вокруг и завести разговор с кем-то, кто оказался рядом. Обычный такой разговор – как зовут да по какой статье сидишь. Собеседник попадается тактичный и вежливый. Зовут его Белым, сидит за грабеж. Рецидив, пять лет. А это его друган Тощий, познакомились в первый день здесь. Тощий сидит за нанесение побоев представителю власти.
- Круто, - говорю я.
- Это у тебя круто, - усмехается он, - А в моем случае просто мент к моей сестре прикопался в ночном клубе, ну, я ему и врезал. А на мне уже висела условка за хранение марихуаны. И вот я здесь.
- Понимаю, - говорю я, - Несчастливое стечение обстоятельств.
- Ага. Будешь с нами ужинать?
- Почему нет?
Мы болтаем обо всем подряд, играем в карты. Тощий советует мне книги из местной библиотеки, а Белый рассказывает расписание тренажерки.
- Там, конечно, одно название, - говорит он, - Брусья да перекладина. Но лучше, чем ничего.
Я соглашаюсь. И правда, физическая нагрузка никому не вредит. Отвлекает от разных мыслей. Тем более, что никаких писем мне так и не приходит. Зато приходят передачи. На посылках неизвестные мне фамилии, каждый раз разные. Тот, кто отправляет эти передачи, явно не хочет, чтобы я понял, от кого они. Сигареты, конфеты, всякие мелочи. Я себе половину оставляю, а остальное в общак отдаю, чтобы тем, кому никто ничего не присылает, тоже жилось повеселее.
Батя Шмель, держатель общака, очень этим не доволен. Он знает, что его не любят, против него давно гонят волну, и считает, что я пытаюсь перетянуть симпатии сокамерников на свою сторону такими широкими жестами.
Ночью мне на голову накидывают одеяло и больно бьют по ребрам. На следующее утро батя Шмель после контрольной проверки шипит, чтобы я не думал против него идти, иначе он меня уроет. Прогибаться я ни под кого не намерен, терять мне нечего. Поэтому следующую передачу демонстративно целиком отдаю в общак, а когда ночью на меня нападают, несколько раз втыкаю заточку, куда придется, прямо через простыню. Один убит, у второго тяжкие телесные. Меня закрывают в одиночке, снова судят и добавляют к сроку семь лет.
Возвращаясь в свой барак после суда, первым делом иду к бате Шмелю и говорю так, чтобы слышали все окружающие:
- У меня нет планов выйти отсюда, и я не против вышки. А ты через два года откинуться должен. Предлагаю прожить эти два года дружно, - и протягиваю ему руку.
- Ты псих, Поэт, - отвечает он и пожимает протянутую руку, - Я таких уважаю.
Софья
Моя история кончена, теперь я просто плыву по течению и делаю то, что должна. Меня не удивляет предательство Руслана. Да, мне больно, я разочарована, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую, когда думаю о предательстве Марины. У нас был четкий уговор не рассказывать Саше и Руслану о наших делах. И она была согласна, что это логично и справедливо. И нарушила уговор, и теперь тридцать две девочки мертвы.
Кучерявая в холодном бешенстве. Меня приглашают на последнее собрание маргиналок, которое Кучерявая устраивает перед отъездом. Марину, конечно, не зовут. Кучерявая начинает с вопроса:
- Кто-нибудь из присутствующих все еще сомневается в том, что мужики – наши враги?
Никто из присутствующих не сомневается. А Кучерявая продолжает:
- Они могут казаться очень милыми и безопасными. Они могут говорить красивые слова и обещать райское будущее. Поэт. Многие из вас считали его чуть ли не образцом хорошего парня. Глядя на него, любая могла задуматься – а так ли они опасны и ненадежны? Ведь не все такие. Поэт вот не такой – он умный, вежливый и не агрессивный. О, да. Такие опаснее всего. Потому что тупые и агрессивные самцы выдают себя сразу, от них никто и не ждет ничего хорошего. А такие, как Поэт, втираются в доверие, заставляют почувствовать себя в безопасности, даже, вроде бы, заботятся и любят. Но любить для них означает владеть. Они рассматривают женщин исключительно как приложение к себе, созданное для их комфорта и удовольствия. Они не верят в нас, они считают, что знают, что для нас будет лучше. Поэту хотелось, чтобы его милые девочки сидели при нем, как домашние животные. А если они не хотят – значит, делают глупости, и надо им помешать. По вине Поэта погибли тридцать две девушки, которых мы могли спасти, и спасли бы. Да, не он лично их убил. Нет, он не желал им смерти. Просто в силу мужской тупости и ограниченности он решил, что лучше нас знает, что делать. Знали мы об этой особенности мужчин? Знали. Была у нас договоренность не посвящать в наши планы мужиков, если от них нельзя получить конкретной помощи, которую нельзя получить в другом месте? Была.
