- Тупейший вариант, - хмурюсь я, - Вы с ним даже общаться не сможете, ему будет западло с тобой лишний раз базарить. И куча ограничений, в том числе, никаких поцелуйчиков в душевой. Хочешь так?
- Лучше так, чем никак. Хотя Белый с тобой согласен.
- Наверное, потому что ему важнее каждый день с тобой общаться и есть за одним столом, чем иметь возможность засунуть по-быстрому свой болт тебе в глотку.
Заходят Жук с Хмурым, и наш с Тощим разговор на этом заканчивается. А в столовке Тощий на глазах у всех подходит к петушиному столу, берет чью-то дырявую кружку и задумчиво делает из нее глоток. Петухи и чушки смотрят на него, открыв рты, мужики и воры замирают, а Тощий говорит:
- Ой, чего это я? Вот это облажался. И что теперь?
- Что теперь? – переспрашивает один из быков, - Занимай свободное место за этим столом и переезжай в петушатню, раз такой дебил.
- Да уж, - вздыхает Тощий, - Ну, раз уж сам виноват, то придется.
Я иду в наш барак, делая вид, что меня это не касается. Белый, развалившись на шконке, читает газету.
- Белый, - зову я негромко, и он смотрит на меня поверх статьи о суде над олигархом Милошевичем, - Тощий зашкварился.
Белый резко садится, затем встает и тут же замирает, думает. Новости расходятся быстро, по бараку идет шепоток, все переглядываются и кивают на Белого. Тощий в полной тишине проходит к своей шконке, собирает вещички и переносит в петушиный уголок. Там две двухъярусные шконки, и занято только одно из четырех мест – петушком по кличке Тихий.
- Смотрю, у нас новая девочка появилась, - ухмыляется из угла Самовар, раскуривая сигарету, - Новая Маша.
- Даже не смотри в ту сторону, - спокойно говорит Белый.
- Хороша Маша, да не наша, - философски замечает Самовар, и вся хата дико ржет.
Белый садится обратно на свою шконку и берет газету, тихо матерясь себе под нос. Мне, может, и хочется его как-то поддержать, но не в свое дело я лезть не могу. Да и что тут скажешь?
У меня в кармане гудит телефон, через который я передаю Геннадьевичу свои пожелания. Странно. Обычно он просто отвечает «ок» на то, что пишу я. Открываю телефон – «вам ммс».
- Что такое ммс? – спрашиваю я Белого.
- Хрен его знает. Это у тебя мобила, тебе видней.
Я нажимаю на уведомление, и открывается картинка. Две картинки. На одной Марина рядом с каким-то мужиком в костюме с галстуком сидит в бордовом бархатном кресле, подпись – «в театре с мэром», на второй – белый дом в два этажа, а вокруг – снег и елочки, подпись – «дом». Следом приходит смс – «Привет». Я смотрю на это «Привет», не моргая. Что я должен сделать? Ответить? Отправить свою фотку? У меня нет фотоаппарата.
Я набираю на клавиатуре «Привет. У меня нет фотоаппарата». Тут же приходит ответ: «Есть. В телефоне». Я копаюсь в телефоне и нахожу камеру. Не собираюсь я слать свою фотку. Я снимаю майку и фотографирую звезду на ключице, а потом – картинку с кинжалом, обвитым змеей, на плече. Отправляю Марке ответную ммску.
«Ты в своем уме?» – приходит от нее смс, - «Хочешь подцепить ВИЧ?»
«Одноразовые иглы. Генадьич передает».
«Ок»
Следующие три месяца от нее ничего нет. Я иногда смотрю на ее фотку и хочу спросить, как дела. Но вовремя передумываю, потому что не хочу в ответ рассказывать, как дела у меня.
В барак приводят новенького, только из карантина. Приличный паренек с аккуратной полудлинной стрижкой. Вертухай заводит его и оставляет у двери. Паренек затравленно озирается. Я киваю Тихому, и тот подходит со своей стандартной сигареткой. Обычная проверка новичка на знание понятий. Обычно, если новичок вежливо протягивает руку, я кричу ему, чтобы не брал, и все ржут, и понимают, что перед нами последний лошара. Но такие редко бывают, обычно все наученные, что надо отказаться сразу. Этот ведет себя нестандартно.
- Благодарю, - говорит он, - Но откажусь, потому что не курю, а не потому что мне нельзя ничего брать из Ваших рук.
- Ты откуда такой вежливый? – смеюсь я.
- Из Москвы, - отвечает он.
- И за что?
- За соучастие в мошенничестве в особо крупных размерах. Приятно познакомиться. Александр Левский.
Белый хмуро смотрит на него и спрашивает:
- Ты по делу Милошевича, что ли? Юрист?
- Все верно, - кивает Левский.
Белый качает головой:
- Зря ты его не сдал с потрохами, здесь тебе жизни не будет.
- Я бы сдал, если б было, что сдавать. Но следователи хотели, чтобы я подписался под откровенной ложью.
- Милошевича все равно посадят, - сказал я.
- Но не из-за меня, - ответил Левский, - Не такой уж я пидор.
- А ты ничего, - говорит Самовар, - Мне нравишься. А раз мне нравишься, значит, хорошо жить будешь.
- Размечтался, - отвечаю я, - Этот мой.
- Да что за частную собственность на петухов развели? – возмущается Самовар, - Всех лучших сучек щенками разбирают.
- Благодарю за проявленный интерес, - говорит Левский, - Но я предпочту пока остаться в одиночестве. Покажите, пожалуйста, какую кровать я могу занять.
- Серьезно? – спрашиваю я, - Я никого не принуждаю, Шура, но гарантирую тебе, что в одиночестве ты долго не останешься. Петушиный угол вон там, Тихий тебя проводит.
