На следующий день Аязбай приехал из командировки. Марьям, как обычно, накрыла на стол. Когда супруг поужинал, она села напротив него и стала мысленно подбирать слова для трудного разговора.
«Я не могу так больше, Аяке. Я не выдержу. Не держи меня, отпусти. За что мне все эти мучения. Я не хочу жить так. Я не так хотела жить. Это не моя жизнь, а чья-то чужая. Это ошибка, это ошибка…»
Женщина вошла в то особое состояние, в каком она неистово общалась с Богом, и перестала осознавать, что ее мысленное обращение перешло в молитву, все громче звучавшую в ее голове: «Всевышний! Лучше забери меня, Всевышний. Сколько еще ты будешь меня терзать, испытывать? ЭТО НЕЧЕСТНО!!! Прекрати сейчас же это все! Оставь меня в покое!!! Забери меня хоть в рай, хоть в ад, но избавь от этих мук земных! Это хуже ада. Душе моей нет покоя! За что, за что? Почему я, почему я?»
Аязбай, до того сидевший неподвижно, вдруг развернулся всем телом и, глядя прямо ей в глаза, ответил, словно она произнесла все это вслух:
– Я понимаю тебя и не стану с тобой спорить, Марьям. Ты можешь уйти, но при одном условии…
«О Аллах, как он понял, о чем я думала?» – испугалась Дикбер.
– Ты можешь уйти, но… Ты оставишь мою дочь в этом доме! – заключил он и вышел из-за стола. Женщина так и осталась сидеть на стуле, теребя край полотенца, лишь горькие слезы тихо лились из ее глаз…
Вскоре Аязбая пригласили заведовать зернохранилищем в селе Корнеевка. Они переехали и сначала снимали полдома, потом построили небольшой собственный дом. В один из дней к ним наведался Шепа, тот самый учитель.
– В Петропавловске у нас живет бывшая соседка. Она сказала, что, вроде, видела вашу сестру Курбику на рынке. Судя по всему, ей нелегко там сейчас. Она с ребенком на руках просит милостыню.
Эта новость была ударом для всех. Сейчас нам трудно представить, что было время, когда весть могла доходить неделю и даже месяц. Аязбай послал человека, и пока Курбику разы-
скали и привезли, ее ребенок уже умер. Тем не менее, благодарности всей родни Марьям не было предела. Всегда гордая красавица Курбика – высокая, белокожая, в Чечне она рано вышла замуж и жила отдельно с семьей мужа. Их также выслали в Казахстан, муж умер, и она едва не погибла в нищете. Через год в Караганде Курбику выдали замуж второй женой за Селима. С ним она прожила всю жизнь, родила ему четверых детей. Аязбай с Селимом дружили. Чеченец часто приезжал в гости в Корнеевку, подолгу гостил, они целыми днями беседовали на разные темы.
Через много лет, когда чеченцам дали возможность вернуться в родные места, Марьям и Аязбай ездили в Чечню навестить ее родителей. Это было уже в 60-е годы. И в одну из встреч Курбика неожиданно обмолвилась:
– Дикбер, я бы позвала вас к нам домой в Гудермес, но стесняюсь перед соседями. Все-таки Аязбай такой старый и без руки…
Ох, как тогда обиделась Марьям!
– Да как тебе не стыдно! Он всех нас спас. Он тебя нашел на рынке в Петропавловске, доставил издалека полуживую, завшивевшую – одел, обогрел…
Но Бог все видит! Отец Махмуд, когда узнал об этом, в гневе выгнал Курбику из дома и велел не показываться ему на глаза, пока он сам не позовет. Ему было очень стыдно перед Аязбаем за дочь. Через пару месяцев Селим неудачно упал, сломал шейку бедра и до конца жизни не мог нормально ходить. Никогда больше Аязбай не переступал порог их дома.
Она была небольшого роста, белокожая, с пронзительными серо-голубыми глазами, каштановыми волосами. А когда стала матерью, то превратилась в настоящую красавицу, какими становятся все женщины после рождения первого своего ребенка. Они, словно расцветают так, что окружающие невольно засматриваются на них. Марьям была именно такой в свои 26-27 лет. Настоящая экзотика для казахской среды, она была настолько очаровательной женщиной, что специально пониже опускала платок, надвинув его на глаза, и завязывала его по-старушечьи под подбородком. Ее злило повышенное внимание мужчин.
