Она уважала отца в силу его возраста, однако, если случались скандалы в доме, то они бывали страшные. Муж мог уехать к Меиз на месяц без предупреждения, а потом явиться домой, как ни в чем не бывало. Понять его можно, там тоже была семья, дети. Однако кавказский темперамент, помноженный на женскую ревность, – это адская смесь. Когда подвода отца появлялась на горизонте, у меня начинали трястись руки и ноги. Я знала – будет затяжной скандал с обещаниями повеситься, утопиться и прочим. Ведь в ее жилах кипела и бурлила кровь гордых чеченцев!
Мы, дети, не всегда понимали сути скандалов, но боялись их, жалели и плачущую мать, и отца. Аязбай же никак не реагировал на эти сцены, и буря постепенно утихала, разбиваясь о неподвижную скалу его спокойствия.
Самые ранние воспоминания моего детства были связаны с рождением сестры Сары. Между 18 декабря 1947 г. и 25 марта 1950-го всего 2 года и 4 месяца, однако я хорошо помню большую, освещенную керосиновой лампой комнату, видимо, ее снимали в аренду, потому что там находилась русская женщина. В углу комнаты стояла швейная машинка, и мама что-то быстро шила, видимо, пеленки и распашонки. Помню, посреди комнаты, упираясь в потолок, высился деревянный столб. Такие столбы были во всех домах. В них вбивали гвозди и вешали повседневную одежду. Однажды под столбом расстелили белую козью шкуру, и мама, опираясь за этот столб, стонала. Потом какая-то женщина увела меня в другую комнату.
Третья сестренка – Кулян, родилась 15 мая 1952 года. Тогда в селах не было электричества, и все пользовались керосиновыми лампами. В стенах между комнатами делалась специальная ниша, где стояла лампа и освещала сразу две комнаты. Если нужно было приглушить свет, ниша задергивалась шторками. Эти шторки очень ярко запечатлелись в моей памяти. В этом доме 25 августа 1954 года родился долгожданный (после трех дочерей) братик Закир. Из этого дома все пошли в 1-й класс Димитровской СШ №4. Учебников не было, вместо портфелей шили из сукна сумки с ручками и отдельно – мешочек для чернильницы, которая все время проливалась. А в чистых тетрадках на всех страницах я рисовала домики. Рисовала их везде, где только можно, хотя меня за это ругали. Когда родился второй братик Шамиль (18 февраля 1956 г.) мы уже жили в новом доме на горке. В верхней части села, на возвышении, какие-то люди под руководством отца построили дом. Беременная мама сама по-чеченски месила ногами глину с половой и мазала стены дома, белила и красила. Но в этом доме мы почему-то прожили недолго…
С самого раннего детства и вплоть до окончания школы у нас было правило: каждое утро после завтрака мама брала три спички и, не показывая нам, ломала их, чтобы получилась маленькая, средняя и большая. Три сестры – я, Сара и Кулян – тянули их. Кому доставалась длинная спичка, тот убирал дом в течение всего дня. Хозяин средней смотрел за скотом: надо было вывезти навоз, напоить животных водой из колодца, надергать коровам, лошади и овцам сена. Владелец самой короткой спички должен был в течение дня мыть всю посуду, включая сепаратор. Посуду мыть никто не любил, жир и сажа от печки на кастрюлях плохо отмывались. Но если кому-то из нас, старших сестер, доставалось мытье посуды, мы всеми правдами и неправдами уговаривали младшую Кулян поменяться обязанностями. Сейчас вспоминаю все это – так жалко ее. Самая маленькая, она не справлялась с огромными кастрюлями, влезала прямо внутрь них и так, целый день сидя в одной из них, пыталась отмыть жир. Мамка увидела это один раз и отлупила нас с Сарой, чтобы мы больше не хитрили.
С раннего детства в моей душе осталось жуткое чувство страха перед матерью. Страх наказания, страшные проклятия на чеченском языке, брошенные в никуда. Рождение каждого ребенка все больше отдаляло ее от мечты оставить старого и нелюбимого мужа и вернуться к своим, в свою среду, где говорят на ее родном языке. И она всю свою злобу и разочарование выражала в проклятиях, как когда-то ее мать Кели. Помню, у нас был теленок, мы кормили его с рук. Когда он подрос, отец решил отдать его в семью Меиз, там корова сдохла. Приехали ее родственники и прямо из сарая потащили теленка. До сих пор не могу забыть, как кричала и плакала мама, не хотела отдавать его. Трое старших детей болели тогда ветрянкой, лежали с температурой на одной широкой кровати и тоже рыдали. Марьям впала в отчаяние не столько из-за этого теленка, сколько из-за душевной боли, неудовлетворенности и безысходности… Там тоже были дети, о них тоже нужно было заботиться. Меиз с детьми жила в 18 километрах. Дочь отца от Меиз, Баян, вспоминала, что после редких отцовских приездов она вдыхала аромат подушки, на которой он спал, и тихо плакала. Дети рождались в обеих семьях одновременно. В 1947 году родились я и брат Сайфулла у Меиз. В 1950-м родились родная сестра Сара и брат Нурлан у Меиз и так далее…
