В конце марта, когда Мария находилась в Кеннингхолле, в свое время конфискованном у Норфолка и переданным ей в собственность, парламент издал новый Акт о единообразии. В дальнейшем любой священнослужитель, которого застукают за проведением мессы, должен быть оштрафован; если он продолжит упорствовать в своих заблуждениях, его будет ждать пожизненное тюремное заключение.
Мария боялась за своих капелланов. Поскольку за ней стоял могущественный кузен-император, на которого, как заверил ван дер Делфт, она могла положиться, члены Совета не посмеют ее тронуть, но они вполне способны арестовать священников, проводящих мессу. А если советники всерьез разъярятся, то могут заставить ее отречься от истинной веры и принять новые законы.
– Что ж, я лучше умру, чем соглашусь на это, – сказала она за обедом своим придворным в тот день, когда узнала о принятии акта. – Я готова заявить о себе как о поборнице католической веры, чего бы это ни стоило.
В тот день она продемонстрировала свое неповиновение, попросив капелланов провести в ее присутствии особенно торжественную мессу. До сих пор она посещала две мессы в день, но с этого момента взяла себе за правило ходить на три мессы, да к тому же приглашать на службу местных жителей, поскольку некоторые из них перестали это делать из страха навлечь на нее неприятности. Затем она написала императору, умоляя его принять меры и обеспечить ей возможность продолжать исповедовать старую веру, чтобы она могла оставаться в ладу со своей совестью. «Даже если это будет вопрос жизни или смерти, я не отрекусь от католической религии нашей Матери-Церкви, несмотря на угрозы и насилие», – писала она.
Мария рассчитывала, что Карл ответит в столь же воинственном духе, и была крайне разочарована, когда он написал, что ей в любом случае не стоит наживать себе врага в лице Сомерсета. Если дойдет то того, что ей запретят посещать мессы, она должна будет с чистой совестью подчиниться, ибо сделает это под принуждением.
Никогда! Она уже не та молоденькая девушка, которая под принуждением приняла Акт о престолонаследии, получив от императора аналогичный совет. Нет, им не удастся ее запугать! Но, как она и предполагала, Совет ясно дал понять, что послаблений не будет. Она получила письмо с предупреждением, что, как и во всех остальных вопросах, ей следует подчиниться новым законам.
– Им стоит еще раз подумать! – вскипела сидевшая за письменным столом Мария.
Трясясь от негодования, она написала Сомерсету, что ей больно видеть, как люди, облеченные доверием ее отца, приняли законы, которые противоречили его желаниям и законам христианского мира, а также законам Господа и Его Церкви.
У Марии сразу отлегло от души, когда она дала волю чувствам и обозначила свою позицию. Она не отступится. И будет лучше, если они узнают об этом прямо сейчас.
В том месяце ее пригласили на крестины Темперанс, дочери Джона Дадли, графа Уорика, члена Тайного совета, и это было хорошим знаком, ибо подобное приглашение означало, что они считают нужным относиться к ней с должным почтением, как к наследнице трона. В церкви Мария обнаружила, что ее посадили рядом с ван дер Делфтом, и, пока все ждали, когда внесут младенца, рассказала о письме Сомерсета и своем ответе. Они говорили по-испански и по-латыни, чтобы другие гости не догадались, о чем идет речь. Посол, явно растроганный, обещал обсудить этот вопрос с императором.
В конце марта ван дер Делфт навестил Марию в Кеннингхолле. После официального приема в зале Мария провела посла в свой кабинет, где они могли остаться наедине.
– Очень рада видеть ваше превосходительство, – сказала она. – Меня безумно расстраивают нововведения, насаждаемые в нашем королевстве. Я страшусь будущего и опасаюсь за своих священников, поскольку столкновение с Советом, боюсь, неизбежно, и я ничуть не удивлюсь, если в результате окажусь в Тауэре. Однако я готова вынести даже более ужасные вещи, ибо скорее пожертвую жизнью, нежели своей верой.
– Ваше высочество, не сомневаюсь, что до этого не дойдет, – попытался успокоить ее посол.
