Вперед выступил сэр Уильям Паджет, некогда считавшийся ее другом:
– Мадам, мы приехали сюда, чтобы попросить вас проявить благоразумие в исповедовании своей веры. Милорд протектор заявил, что вы можете продолжать ее исповедовать, но он крайне обеспокоен слишком пышным церемониалом и вызывающей демонстративностью при проведении мессы в вашем доме. Что совершенно недопустимо.
Мария гордо подняла голову:
– Не могу согласиться с вами, милорды. Невозможно воздавать слишком много почестей нашему Господу.
– Запомните, мадам, что Совет и так проявил излишнюю снисходительность, позволив вам нарушать закон.
– Я никому не причиняю вреда, спокойно живя здесь, в деревне. И хочу напомнить вам, милорды, что именно вы прислали мне священника, дабы мои домочадцы и люди, живущие поблизости, могли получить утешение в мессе. Осмелюсь сказать, что его императорское величество будет рад услышать, что нам по-прежнему дозволено это делать.
Паджет промолчал, остальные лорды смущенно переглянулись. Они откровенно боялись. Боялись влияния и популярности Марии. И не осмеливались открыто ее осуждать из страха оскорбить могущественного испанского кузена, вероятно предполагая, что в один прекрасный день она может стать их королевой. Мария, любезно улыбаясь, вежливо с ними распрощалась.
Марию не пригласили отпраздновать Рождество при дворе. Впрочем, она в любом случае не поехала бы. Было благоразумнее держаться подальше от дворцовых интриг.
Томас Сеймур арестован! Холодным январским вечером Мария стояла возле окна, в одной ночной рубашке, и читала письмо от Нан Стэнхоуп. Камин в спальне был растоплен, но от окон тянуло сквозняком.
Мария читала и не верила своим глазам. Этот дурак каким-то образом проник в королевскую спальню, очевидно с намерением похитить короля, свергнуть брата и захватить власть. В ходе нападения Томас застрелил собаку Эдуарда и был тотчас же арестован. Король, писала Нан, очень испугался. Что вполне понятно. Теперь Сеймур находился в Тауэре. Мария покачала головой. Он всегда был слишком отчаянным и импульсивным.
Картина преступления постепенно прояснилась. Сеймур даже планировал тайно жениться на Елизавете, что без согласия Совета стало бы государственной изменой. И похоже, собирался пленить короля и саму Марию, а затем убить членов Совета. При этой мысли Мария мрачно улыбнулась. Но по мере того, как она читала дальше, улыбка медленно сползала с ее лица. Елизавету подвергли допросу из-за возникших подозрений, что она согласилась на вероломный брак.
Мария тяжело опустилась в кресло. Ее сводной сестре, быть может, и было всего пятнадцать, но она считалась очень смышленой и сообразительной. У нее наверняка хватило бы ума не ввязываться в столь безумную авантюру. Она не хуже Марии знала, что не имеет права выходить замуж без согласия короля, так как в противном случае последствия будут ужасными. Господи, речь шла о ее жизни и смерти! Ах, если бы она, Мария, могла встретиться с сестрой и дать ей хороший совет!
У Марии словно камень с души свалился, когда Нан сообщила, что Елизавета, несмотря на суровый допрос, смогла доказать свою невиновность. «Они от нее ничего не узнали», – писала Нан, и у Марии возникло твердое ощущение, что Нан считает, будто там было что скрывать. От таких вещей у кого угодно голова могла пойти кругом!
Сьюзен сообщила Марии, что слуги вовсю сплетничают.
– Мадам, при всем моем уважении к вам, должна сказать, что слуги судачат, будто леди Елизавета уже находится в Тауэре и она ждет ребенка.
– Я никогда в это не поверю! – воскликнула Мария, невольно вспомнив, что Елизавета была дочерью Анны Болейн.
Страхи Марии еще больше усилились, когда Нан рассказала, что, по признанию миссис Эшли, еще при жизни Екатерины Сеймур вел себя возмутительно по отношению к Елизавете, и уже позже она, миссис Эшли, подталкивала их к вступлению в брак. Мария не совсем понимала, что имела в виду Нан, поскольку по-прежнему имела самое смутное представление о том, что происходит между мужчиной и невинной девицей, но при всем при том сильно встревожилась.
В марте Сеймура отправили на плаху, предъявив обвинение в государственной измене по тридцати трем пунктам. Мария боялась, что Елизавета станет следующей, и искренне сочувствовала одиннадцатилетнему Эдуарду, вынужденному санкционировать смерть дяди, несчастной малышке Марии Сеймур, осиротевшей в два года, и даже Сомерсету, которому пришлось подписать смертный приговор родному брату.
Но после казни Сеймура ничьей крови больше пролито не было. Елизавету оставили в покое, и до Марии вскоре дошли слухи, что сестра усиленно старается дистанцироваться от скандала и даже носит строгие черно-белые одежды, как и пристало добродетельной девушке-протестантке. Все это приводило Марию в содрогание. Елизавета и раньше имела склонность все драматизировать, но что касается ее роли в той неприглядной истории, тут Мария толком не знала, чему верить, хотя и была потрясена той беспечностью, с которой сестра приняла новую религию.
