Кипя от негодования из-за вероломства Сомерсета, Мария поспешно прошла в свой кабинет. Она не могла жить без мессы и того душевного утешения, что давала ей вера. Не могла! И она никогда не позволит, чтобы под ее крышей совершались еретические обряды. Никогда!
Исключительно ради безопасности Мария скрепя сердце распорядилась временно прекратить отправление религиозных обрядов в Бьюли, после чего, затаив дыхание, стала ждать вместе со всеми своими домочадцами решающего слова императора. И вот наконец ван дер Делфт сообщил, что его императорское величество велел напомнить Сомерсету о данном им обещании и получить для ее высочества письменное разрешение на полную свободу действий в проведении богослужений при закрытых дверях. Посол писал:
Тем не менее Сомерсет по-прежнему отказывался изложить договоренности в письменном виде.
Ван дер Делфт был всем этим явно недоволен, однако Мария ответила, что вполне удовлетворена обещанием Сомерсета, и в заключение написала:
Однако Карл продолжал настаивать на получении письменного разрешения. Той осенью Мария с чувством глубокой благодарности наконец получила подписанные королем жалованные грамоты с разрешением ее личным священникам служить мессу, которую смогут посещать поименно названные домочадцы числом не более двадцати человек. К грамотам была приложена холодная записка от Эдуарда, в которой тот выражал пожелание, чтобы его дражайшая сестра могла получать наставления от праведного и ученого человека с целью усмирить муки совести по поводу принятия протестантизма и сохранить, таким образом, братскую любовь, которую он, Эдуард, к ней испытывает.
Марию вывела из себя эта короткая проповедь. Сколько лет Эдуарду? Двенадцать? Как он смеет читать ей нотации – той, что старше и однозначно мудрее его?! Она не сомневалась, что слова эти вложил в уста короля кто-то другой. Но по крайней мере теперь ее оставили в покое, дав возможность мирно исповедовать свою религию.
Сразу после дня летнего солнцестояния Елизавету начали мучить разные непонятные недуги. Мария переживала из-за этих недугов, поскольку шестнадцать лет – весьма трудный возраст, тем более она и сама отлично помнила, как сложно было справиться с мучительными месячными и другими болезнями, особенно в тяжелые времена. В любом случае нельзя было забывать о слухах насчет Сеймура, хотя Мария не слишком охотно верила, что в данном случае Елизавета проявила добрую волю.
И вот однажды утром, когда она писала письма у себя в кабинете, туда вошла Сьюзен. Вид у нее был озабоченный.
– Мадам, Джейн Дормер говорит, слуги шепчутся насчет повитухи, которую, по слухам, посреди ночи привели с завязанными глазами в шикарный дом, чтобы принять роды у прекрасной юной леди. Когда ребенок родился, мужчина, что привел повитуху, его безжалостно умертвил. Поговаривают, та молодая женщина – это леди Елизавета.
– Я отказываюсь в это верить! – Мария была в шоке.
Тем не менее у нее невольно возник вопрос: была ли во всей этой истории хотя бы крупица правды? Неужели у Елизаветы хватило глупости связаться с женатым мужчиной, который к тому же замышлял измену, о чем она, возможно, знала?
– Это наверняка всего лишь злобные сплетни, – скорее чтобы успокоить себя, добавила Мария.
Какая жалость, что они с Елизаветой так долго находятся в разлуке! У Марии появилось ощущение, что они постепенно отдаляются друг от друга. Если бы она могла быть рядом с сестрой, чтобы утешать и направлять ее, у Елизаветы наверняка не возникло бы подобных проблем. А еще Марию больно задел тот факт, что сестра так охотно приняла новую религию. Впрочем, она была еще совсем молода, и нечистоплотные люди могли запросто обмануть ее, тем более что бедняжке пришлось через многое пройти. Мария могла легко найти оправдания для сестры, которая нуждалась лишь в возвращении на путь истинный, и с удовольствием написала бы ей, но опасалась невольно оскорбить ее или спровоцировать Совет.
В конце осени Мария, находившаяся в Кеннингхолле, к своему удивлению, получила сообщение от графа Уорика, который просил ее поддержать перед парламентом импичмент Сомерсета.
