Она при всем желании не могла смотреть на события по-другому. Это было Божественным возмездием государству, заразившему ересью свой народ.
В октябре Мария узнала, что Уорик решил занять пост не лорд-протектора, а лорд-президента Совета, став, таким образом, фактическим правителем Англии, поскольку Эдуарду было всего двенадцать. Несомненно, Уорик постарается воздействовать на мальчика своим пресловутым поверхностным обаянием в надежде, что благодарный суверен оставит его у кормила власти. Мария с содроганием представила, как граф будет затягивать Эдуарда в свои сети, подчиняя его волю своей.
Однако Уорвик, похоже, сдержал обещание насчет истинной веры. Он вернул в Совет нескольких лорд-католиков и объявил, что в церквях снова можно проводить мессы. В Кеннингхолле царило ликование. Мария распахнула двери дворца, пригласив собравшихся снаружи людей присоединиться к ней в часовне. Народу было так много, что толпа выплеснулась в зал, а капелланы продолжали раздавать хлеб и вино до обеда. О, это был радостный день!
Но вскоре друзья Марии при дворе сообщили, что Уорик обхаживает радикальных протестантов, таких как подстрекатели Джон Нокс и Джон Хупер, епископ Глостерский. Поговаривали, что ожидается массовое разорение часовен и усыпальниц для изъятия даров и драгоценностей, которые, как подозревала Мария, прямиком попадут в карман графа и его приспешников. Что было верхом безнравственности и самым настоящим беззаконием!
С каждой неделей становилось все более очевидным, где на самом деле лежат интересы Уорика. Ван дер Делфт сообщил, что даже архиепископ Кранмер впал в немилость, поскольку задуманные им реформы оказались недостаточно радикальными, чтобы удовлетворить лорд-президента, а епископ Латимер в своей проповеди высказал крамольную мысль, что у богачей имеются свои обязательства перед бедняками. Бо́льшая часть духовенства, опасаясь за свою жизнь, безропотно согласилась с политикой, проводимой Уориком. «Его превозносят как бесстрашного воина Христова, как гром, молнию и грозу папистов», – написал в заключение возмущенный посол.
Марию это не удивило. Она отлично знала истинные склонности Уорика, но волновалась за свое будущее. Если при Сомерсете ее жизнь отнюдь нельзя было назвать легкой, то при Уорике она определенно станет во сто крат тяжелее. Она не могла скрыть своего отчаяния, когда всего через неделю мессу вновь запретили, не удосужившись объяснить, будет ли новое правительство соблюдать обещание, данное ей Сомерсетом.
В письме ван дер Делфту Мария призналась, что со страхом ждет, как с ней поступит Уорик. Для нее стало крайне неприятным ударом, когда посол написал в ответ, что Совет уже подозревает ее в том, что она собирает вокруг себя католическую фракцию.
Мария уронила письмо на пол. Ее первым порывом было покинуть королевство, чтобы избежать реальной угрозы ареста, в результате которого она, как и Сомерсет, окажется в Тауэре.
– Мадам, что вас тревожит? – спросила Сьюзен, оторвавшись от вышивания; на ее пухлое лицо легла печать озабоченности.
– Я только сейчас поняла, что милорд Уорик видит во мне угрозу лично ему и его политике. И для Уорика я на самом деле являюсь величайшей угрозой, так как способна стать центром притяжения для тех, кто хочет избавиться от ереси. – Мария схватила Сьюзен за руку. – Моя дорогая подруга, похоже, у меня нет другого выхода, как бежать за границу.
– Нет, но действительно… – Сьюзен не скрывала своего ужаса.
– Неужели, по-вашему, я хочу покинуть Англию? – глотая слезы, спросила Мария. – Наша страна – это вся моя жизнь. Я люблю ее как мать. Но оставаться здесь для меня опасно. Если я хочу выжить, чтобы способствовать восстановлению старой веры, то отъезд – это единственный выход. – Она содрогнулась. – Я чувствую себя загнанным в угол животным. Время не ждет. Я должна попросить помощи у императора.
