К чести обитателей Хансдона, после оглашения акта практически ничего не изменилось. В знак признания их королевской крови к сестрам относились с почтением и за ними хорошо ухаживали. Что касается Елизаветы, изменился не только ее статус, но и она сама. Она выросла из всей своей одежды, и для получения новой леди Брайан пришлось настойчиво обращаться к Кромвелю, поскольку король уехал на свой медовый месяц. Для самой Марии произошедшие изменения были даже к лучшему. Очень многие хотели, чтобы ее восстановили в правах, а вот в защиту Елизаветы не было подано ни единого голоса. И все же, учитывая пугающую неопределенность будущего, положение Марии по-прежнему было аномальным.
Наконец-то пришло письмо от мастера Кромвеля. Оно было лаконичным и сугубо деловым, и, хотя Мария читала послание с нарастающим ужасом, она не могла не заметить проглядывающее сквозь сухие строчки сочувствие. Королевские судьи, писал секретарь, отказываются возбуждать против Марии дело и предлагают ей, дабы избежать обвинения в измене, подписать документ с признанием ее отца главой Церкви, а брак ее матери кровосмесительным и незаконным.
Марию, возлагавшую на Кромвеля большие надежды, постигло тяжкое разочарование. Она смяла письмо и, чувствуя себя всеми покинутой, написала своему заступнику, что совесть никогда не позволит ей этого сделать.
Ответ пришел неожиданно быстро, словно принесенный на крыльях. Мастер секретарь в крайне резкой манере безапелляционно заявил, что сожалеет о неподобающем противостоянии Марии с отцом, и приложил к письму перечень статей, которые ей следовало подписать, при этом добавив, что в случае отказа не может ручаться за ее безопасность.
Мария смотрела на перечень, ощущая себя опустошенной. Она не будет, просто не сможет рисковать своей бессмертной душой ради благосклонности земного короля, как бы ей ни хотелось его любви и одобрения. Она не станет обращать внимание на письмо Кромвеля, а дождется ответа отца, хотя со временем уже начала сомневаться, что он снизойдет до ответа. А затем надежда умерла. Мария поняла, что отец не собирается отвечать и примирение с ним будет зависеть исключительно от того, подпишет ли она ненавистный документ. Но она не могла! Боже правый, это противоречило всему, во что она верила! Хотя даже Шапюи уговаривал ее подписать бумагу. По его словам, сам император настоятельно советовал сделать это.
До самой ночи она сидела в своей комнате перед перечнем статей не в силах поставить под ними свою подпись. Она чувствовала себя совершенно разбитой: ужасно разболелась голова, а живот свело спазмами. Слезы застилали глаза, слова расплывались.
– Моя дорогая матушка, прости меня! – прошептала Мария, окуная перо в чернильницу и собираясь с духом, чтобы принести эту жертву. – Всемогущий Господь, прости меня!
Они, конечно, простят, но вот сможет ли она когда-нибудь сама себя простить?
Ее искушал дьявол, соблазняя мыслями о тех выгодах, которые она наверняка получит, пойдя на сделку с совестью. Дьявол рисовал соблазнительные картины того, как отец широко раскрывает дочери любящие объятия, как тепло приветствует ее королева Джейн, как она, Мария, снова становится частью блестящей жизни двора. Больше никаких унижений, никакой опалы, никаких страхов перед будущим. Но к чему все эти блага, думала она, если придется провести остаток жизни с нечистой совестью, с осознанием предательства идеалов своей матери, за которые та страдала и боролась, и со стыдом за малодушную капитуляцию ради мирских благ, тогда как другие до конца оставались верны своим принципам и даже умирали за них?
Тем не менее Кромвель, которого она по-прежнему считала своим другом, мессир Шапюи и император настоятельно советовали подписать документ. Все они уверяли Марию, что папа римский освободит ее от ответственности, поскольку она сделала это под принуждением.
Время было уже совсем позднее. Июньские сумерки потихоньку сгустились, погрузив комнату в темноту. Мария зажгла свечу, снова взяла перо и, стараясь ни о чем не думать, поставила свою подпись.
Она сделала это. Она наконец признала отца верховным главой Церкви Англии, а брак своей матери, по законам Божьим и человеческим, кровосмесительным и незаконным. Одним росчерком пера она перечеркнула все, что считала святым для себя.
Мария опрометью бросилась к ночному горшку, и ее вырвало.
На следующее утро, дрожа всем телом, преодолевая тошноту и чувствуя себя Иудой, она отправила Кромвелю документ, приложив к нему письмо королю, написанное по совету мастера секретаря в самых униженных выражениях, какие только она могла подобрать:
