Во время этой записи, как повествует Дрейк в биографи Ричарда Такера, между тенором и дивой возникли разногласи) На второй день в студии Такер должен был петь романс ‘’Celeste Aida", блестяще удавшийся ему с первого же раза, так что да Джованни Мартинелли, присутствовавший в студии в качес гостя и не слишком расположенный к Такеру, зааплодировав конце дня Такеру позвонил прибывший из Филадельфии кoммерсант Фредерик Р.Манн, увековечивший свою любовь к музыке в виде концертного зала Манна в Тель-Авиве, знавший продюсера Дарио Сориа и друживший с Серафином и Тито Гобби, и Ричард Такер пригласил его в студию.
На репетициях и в студии Мария Каллас казалась нервной и раздраженной и была не в лучшей форме. Она не успокоилась, пока не было сделано семь дублей терцета, следовавшего за романсом. На девятый день в студию пожаловала чета Маннов, и Такер надеялся, что они смогут услышать большую часть нильской сцены. После записи нильской арии Каллас впала в скверное настроение, нагрубила Федоре Барбьери и Серафину и рассердилась на американцев, имевших наглость назвать ее Мэри. Стоило Такеру начать "pur ti riveggo", как она забегала взад-вперед по сцене, стуча каблуками, так что звукорежиссерам пришлось прервать запись. И тут певица заявила: "Мне хотелось бы, чтобы все присутствующие отдавали себе отчет в том, что музыка "Аиды" для меня священна". Коллеги Каллас согласно закивали, и она продолжила: "Когда я исполняю эту священную музыку, мне необходимо соучастие всего театра. Никто не имеет права меня отвлекать ни на минуту". Простодушно осведомившись, кто же ей мешает, Такер услышал в ответ: "Вон те люди в ложе. Я хочу, чтобы они немедленно покинули театр". Тенор пришел в ужас и попытался объяснить коллеге, кто эти люди, но она лишь пригрозила самолично покинуть театр. Положение спасли Манны, молча встав и удалившись. Сцена на Ниле записывалась в напряженной атмосфере. Кульминационная фраза финала - "Sacerdote, io resto a te — принадлежит тенору. Каллас осталась недовольна микшированием голосов в этой сцене и заставила сделать двенадцать дублей.
Вечером того же дня Такер пожаловался Туллио Серафину на оскорбительное поведение дивы. "Иногда ей просто необходимо устроить скандал, чтобы хорошо спеть, - объяснил тот. - Такие певиы нередко встречаются. И Лаури-Вольпи, и Марии рица нужно было с кем-нибудь спорить, бороться: послушали бы вы, как они кляли друг друга, когда в первый раз пели в "Турандот" в "Метрополитен Опера". То же самое и с Каллас. Ей нужно иногда скандалить, это у нее в крови". Такер не пожелал с этим смиряться, на что дирижер ответил: "Ричард, подумайте м, что у вас блестящая техника, чего не скажешь о Каллас, и ей это известно. На пластинке ваш голос звучит лучше, вот она и ревнует. Как вы думаете, зачем ей понадобилось столько дублей "Sacerdote"?". Тенор недоумевал, и Серафин разъяснил ему, что тем самым Каллас хотела его утомить; тут Такер разразился гневом и заявил, что может "петь эту чертову фразу до завтрашнего утра" и не устать ни чуточки.
Вполне возможно, что этот красочный эпизод соответствует истине. Однако надо учитывать, что книга, в которой он пересказывается, — апология Такера, а автор ее не упоминает, что дирижер, знаюший заботы певцов, готов сказать что угодно, лишь бы польстить самолюбию по-детски обидчивых звезд и смягчить их капризы. Тем не менее, из этого эпизода многое можно узнать о характере певицы.
