Когда Мария Каллас вернулась в Милан после спектаклей в Риме, она была измотана до предела. Фурункул на шее вынудил ее отложить премьеру "Сомнамбулы" Винченцо Беллини, состоявшуюся двумя неделями позже. За счет выигранного времени дирижеру Леонарду Бернстайну удалось провести в обшей ложности восемнадцать репетиций. Из Чикаго прибыл Лоуренс Келли, чтобы обсудить с певицей детали контракта на второй сезон в Лирической Опере: после триумфа в первом сезоне обойтись без этого было просто невозможно. Говорят, что то ли от усталости, то ли из каприза Мария Каллас посоветовала Келли пригласить Ренату Тебальди: "Тогда аудитория получит возможность нас сравнить, и сезон будет еще успешнее".
Пришлось американцу попотеть, чтобы добиться ее согласия. В условия контракта входило обязательство Лирической Оперы оградить Марию Каллас от ее бывшего агента Эдварда Багарози и возможных претензий с его стороны. Никола Росси-Лемени откупился от него парой тысяч долларов, в то время как Мария Каллас и Менегини придерживались мнения, что плата полагается только за заслуги. Хотя адвокаты четы Менегини не скрывали сомнений относительно этого ангажемента, Мария Каллас все же подписала контракт.
Переговоры с Келли велись в ресторане "Биффи-Скала" -там же, где встречались Каллас, Висконти и Бернстайн, чтобы обсуждать предстоящую в скором времени премьеру "Сомнамбулы". В этой постановке Висконти представил зрителям новую Каллас: он уподобил ее легендарной балерине Марии Тальони, современнице Джудитты Пасты, которую, в свою очередь, можно назвать вокальным прообразом Марии Каллас. Образ ранимой, хрупкой женщины, созданный Каллас в "Сомнамбуле", после ее смерти перестал быть ролью и подменил собой реальную личность певицы. Этот сценический образ ничего общего не имел с имитированием или подражанием: скорее, певица преобразила искусство искусством, актуализировав считавшееся устаревшим произведение. Фотографии довершают впечатление неописуемой грациозности и легкости, присущих лишь выдающимся балеринам, которое создается уже при прослушивании записи. Сценограф Пьеро Този вспоминал, что талия певицы была тоньше, чем у Джины Лоллобриджиды. "Она вызвала нашу старую костюмершу и попросила измерить свою талию и затянуть себя в корсет. Говорю вам, в нем задохнулась бы и кинозвезда, а Каллас должна была петь". Този подметил странную метаморфозу: в этой роли высокая и энергичная Каллас казалась маленькой и хрупкой, передвигалась легкими и паряшими шажками балерины, а стояла в "пятой позиции" (одно из основных положений ног в "академическом балете", когда ступни стоят параллельно, одна за другой, но в разных направлениях, так что носки и пятки обеих ног соприкасаются).
Даже если сама по себе идея принадлежала Висконти, кому-то нужно было воплотить ее на сцене, и неизвестно, что бы вышло, если бы ее воплощала Джоан Сазерленд или Монтсеррат Кабалье. Как бы это выглядело, если бы одна из них во втором акте, в сцене грез Амины о возлюбленном, прерванных приконовением графа, упала на пол, как Марго Фонтейн? Атмосфера этой постановки погружала зрителя в мир грез - грез потерянного, меланхоличного времени. Более того, это был вечер театральной магии. В финальном акте, когда Амина Марии Каллас, идя по мосту в сцене лунатизма, наступала на сломанную планку и оступалась (вздох хора), зрителям казалось, что она летит в пропасть, хотя она совершенно спокойно стояла на месте.
Този наблюдал это на репетициях и решил выяснить, как певица добивается такого эффекта. На премьере он стоял за кулисами и заметил, что, взойдя на мост, певица начала постепенно наполнять легкие воздухом, словно бы отрываясь от земли. В нужный момент она резко выдохнула - и показалось, будто она падает. "Ну что тут скажешь? — прокомментировал Този. — Она была театральной кудесницей и владела всеми художественными средствами". В финале волшебная иллюзия разрушалась гениальным режиссерским ходом: в тот момент, когда Амина просыпается с торжествующей кабалеттой "Ah, non giunge", в театре разом вспыхивали все огни, освещая стоявшую посреди сцены Марию Каллас - уже не Амину, но примадонну, королеву "Ла Скала", наполнявшую искрометными стаккато отшлифованное Бернстайном рондо. Конец арии тонул в оглушительных аплодисментах. "Это была магия, — говорил Този. — Она сводила публику сума".
