Мария Каллас полностью

Июль певица провела в Искья, отдыхая и готовясь к новому сезону. В августе и начале сентября она приняла участие в трех студийных записях: с 3 по 9 августа - в "Трубадуре" Верди под уководством Герберта фон Караяна, вместе с Джузеппеди Стефано, Федорой Барбьери и Роландо Панераи, с 20 августа по 4 сентября - в "Богеме" Пуччини под руководством Антонино Вотто: он же дирижировал "Балом-маскарадом" Верди, запись которого проходила с 4 по 12 сентября. Партнером певицы и здесь был ди Стефано. После концерта на RA1, состоявшегося 27 сентября, она отбыла в Соединенные Штаты, где ей предстоял дебют в Метрополитен Опера".

Каллас в "Метрополитен Опера", или Блистательная катастрофа

Вышедшая на сиену Мария Каллас была крайне нервозна: дрожь в ее голосе заставляла вспомнить мадам Баттерфляй, которую она в прошлом ноябре пела в Чикаго...

Роджер Деттмер, "Чикаго Америкам"

Что касается пения, то мисс Каллас показала класс, которого можно было ожидать, хоть раз услышав ее в Италии. ... Это ошеломляющий голос. Время от времени создается впечатление, что его питает скорее сила воли, чем природные задатки. Качество его различно в высокой, средней и низкой позициях.

Хауард Таубман, "Нью-Йорк Таймс"

Всех тех, кто слышал мисс Каллас в других спектаклях (или на бесчисленных пластинках), интересовало, как будет звучать ее голос в здании "Метрополитен Опера" и сколько времени у нее уйдет на то, чтобы приспособиться к его акустике. Однако генеральная репетиция устранила все сомнения: голос Каллас, пусть и не мощный, столь ровен и согласован с дыханием, что его прекрасно слышно в любой момент, даже при пении пиано или пианиссимо, которыми мисс Каллас нас неоднократно радовала. В партии Нормы певица не делает силу звучания самоцелью, и это слышно даже тогда, когда она в полный голос берет верхнее ре в конце терцета с Адальджизой и Поллионом.

Ирвинг Колодин, "Сатердей Ривью "

Прежде чем имя художника украсит обложку такого журнала как Тайм" или "Шпигель", его слава должна выйти за рамки известности и стать легендой. Нельзя однако рассчитывать на то, что автор заглавной статьи поставит объективность во главу угла и попытается осветить качества, которым, собственно, сей художник обязан своей славой.

В подобных статьях, кокетничающих собственным остроумием, предмет исследования непременно переносится в область патологии и там уже подробно разбирается. Художник становится героем или, скорее, антигероем истории, в которой факты (или новости) смешиваются с личными мнениями автора. "История - это дегенеративная эпическая форма: она симулирует сюжет, связное изложение, эстетический контекст, - пишет Ханс Магнус Энценсбергер в своем этюде "Язык "Шпигеля"". - Соответственно, автор такой истории превращается в рассказчика, в вездесущего демона, от которого ничто не скрыто и который в любой момент может заглянуть в сердце своего героя, как Сервантес в сердце Дон-Кихота. Однако Дон-Кихот подчинен фантазии Сервантеса, в то время как журналист обязан следовать реальности. Поэтому такой его подход по сути своей недобросовестен, а всеведение ограниченно. Вот и приходится ему лавировать между простой достоверностью новости, которой он пренебрегает, и высшей правдой настоящего рассказа, которая для него закрыта. Ему приходится интерпретировать факты, подгонять их под определенную схему, моделировать, аранжировать, однако он не имеет права признаться в этом, не может обнаружить свой эпический подход. Отчаянное положение, право. Чтобы не быть уличенным и изобличенным, нашему автору историй приходится недоговаривать и писать между строк. Своей высшей степени эта техника предположения, намека, инсинуации достигла в журнале "Шпигель".