Генрих упивался женским обществом. Придворные шушукались, что король выбирает себе новую жену. Анне Клевской показалось, что вроде бы пришло ее время. После падения Екатерины Хауард она не переставала на это надеяться и в последнее время переехала даже поближе к Хэмптон-Корту. Говорили, что над вопросом восстановления Анны в статусе королевы неустанно работал посол герцогства Клевского, некая таинственная личность, живший затворником с единственным слугой на втором этаже таверны и редко появлявшийся при дворе. По поводу плохого обращения с Анной вообще тогда ходило много слухов, особенно за границей. Говорили, что после развода Анну держат в Англии против воли, запертую в темнице. При дворе принца Кобурга появилась женщина, выдававшая себя за Анну, только что освободившуюся из заточения. Обман раскрылся лишь через некоторое время. В марте 1543 года Анне было позволено нанести визит во дворец, возможно, чтобы опровергнуть слухи. Генрих встретился с ней лишь однажды, остальное время она провела с Марией.
А король все больше внимания уделял Екатерине Парр, молодой вдове «с живой и приятной внешностью», которая не только любила танцевать и веселиться, но разделяла его литературные вкусы, в частности, ей правились теологические трактаты Эразма.
Когда Генрих не пребывал в обществе Екатерины Парр и не навещал Марию в ее апартаментах — теперь он это делал дважды или трижды за день, — король проверял прибрежные укрепления и выбирал места для стоянок боевых кораблей. Прошлым летом Франция и «Священная Римская империя» опять затеяли войну, а в феврале Генрих и император стали союзниками против Франции. К июню Генрих послал на континент несколько тысяч пеших воинов, а в проливе Ла-Манш постоянно курсировали его большие корабли. Война с Францией была неизбежной.
Сближение между Карлом и Генрихом во многом было обусловлено теперешним высоким положением Марии. Как и обычно, она была хорошо осведомлена о положении дел на континенте и передавала Шапюи все, что ей удавалось услышать полезного для императора. С момента начала войны она регулярно получала известия от посла о Карле и Марии, регентше Фландрии, и часто говорила Шапюи, «насколько опечалена положением, в котором находится регентша». Шапюи писал, что «принцесса готова сделать все, что только возможно, чтобы помочь королеве». Помимо вознесения непрестанных молитв за здоровье и процветание их величеств, Мария старалась оказать родственникам и практическую помощь. Она разузнавала все о деятельности французского посла при дворе и Тайном совете и регулярно сообщала это Шапюи вместе с тем, что ей удавалось выведать у Генриха по поводу его отношения к Франции.
А Генрих в эти месяцы вовсю развлекался. Он исподволь готовился к войне, держа врагов и союзников в одинаковом неведении по поводу своих истинных намерений, а также по поводу того, насколько он сам осведомлен об их намерениях. Король пировал и наслаждался театрализованными представлениями в окружении красивых женщин, за одной из которых начал серьезно ухаживать. Ему уже стукнуло пятьдесят два, он был лыс и с брюшком. Количество дичи, птицы, мучного и сладостей, которые король поглощал за один присест, очень давно сделали его невероятно тучным. Доспехи, изготовленные для Генриха двумя годами раньше, имели размер в талии пятьдесят четыре дюйма[40], а с каждым годом он становился все толще. Тем не менее король все еще оставался достаточно энергичным, предпринимал далекие верховые прогулки и, если не очень болели ноги, гулял «по полям». На Великую пятницу он «подползал на коленях к кресту» — этот обряд Генрих со свойственной ему непоследовательностью к концу жизни осудил как римско-католическое суеверие — и иногда принимал участие в мессе. Ему часто приходилось объезжать верхом береговые укрепления, а также крепости Кента и Суррея, проверяя, все ли готово к тому, чтобы в случае вторжения неприятеля на склонах холмов были зажжены предупредительные огни. У него по-прежнему только для личных нужд была большая конюшня, насчитывающая восемьдесят восемь скаковых лошадей, жеребцов-производителей и меринов, а также семнадцать каретных и вьючных лошадей. Несмотря на то что Генрих продолжал считать себя (впрочем, и окружающие тоже) выдающимся охотником, дичь теперь к нему специально подгоняли. В 1541 году во время поездки на север зверей сотнями загоняли в обширные загоны, где король и его спутники их могли спокойно убивать. Поскольку преследовать дичь теперь у короля возможности не было, этот вид охоты постепенно сменила соколиная. В последние годы он держал очень много различных соколов. Ему все еще нравилось «порезвиться с приближенными в парке», и в хорошем настроении он по-прежнему разыгрывал из себя «не короля, а доброго приятеля». Беда была лишь в том, что хорошее настроение его посещало все реже и реже. С возрастом мрачность короля усиливалась, а характер все сильнее портили физические недомогания и различного рода фобии.
