Когда разразился скандал, связанный с любовными похождениями Екатерины Хауард, Марию вместе с Эдуардом и Елизаветой увезли в загородную резиденцию. Оказавшись там, она возобновила старые привычки: начала по утрам совершать короткие прогулки, ездить верхом и музицировать на верджинеле и лютне. По пути из одного дворца в другой иногда пару часов с ней проводил король, но в то время скорее всего ему было не до нее. Шапюи по-прежнему был готов помочь в любую минуту, хотя и признавал, что «ее мудрость и рассудительность» в устройстве своих дел достойна всяческих похвал.
Тем временем брак принцессы с иностранным принцем или знатным английским пэром снова откладывался. Видимо, постоянное ожидание Марии изрядно надоело, потому что она, вспомнив трактаты Вивеса и наставления матери, вдруг начала делать вид, что потеряла интерес к замужеству. «Я девица, — пишет она в одном письме, — и желала бы, чтобы так все и продолжалось», а в другом признается, что якобы «предпочла бы не вести монашеский образ жизни, но остаться до конца жизни девственницей». Вряд ли эти «откровения» показывают истинное отношение Марии к замужеству, но других свидетельств того, какие в тот период она испытывала чувства, к сожалению, не существует. Желанию иметь мужа вряд ли способствовали наблюдения за брачными авантюрами отца, хотя принцесса все еще тешилась той романтической идеей брака, которую внушила себе в детстве. Много позднее плотина прорвалась, и все чувства, которыми она питалась в течение стольких лет, вырвались наружу, доставив ей, по крайней мере на время, огромное наслаждение. А пока было ясно одно: Мария хотела мужа и детей и пребывала в унынии оттого, что замужество до сих пор не было устроено.
И это было вовсе не потому, что на ее руку не находилось подходящих претендентов. Обдумывая союз с герцогами Клевскими, Генрих хотел выдать Марию за молодого герцога, а позднее, когда император овдовел, король обратился к нему с предложением вновь возвратиться к помолвке, которую они заключили, а затем расторгли много лет назад. Перед самой женитьбой на Анне Клевской Генриху пришла в голову идея выдать Марию за герцога Филиппа Баварского, который прибыл в Англию для участия в свадебных торжествах. Был даже составлен черновик соглашения, и Марии сказали, что ее ожидает встреча с Филиппом, когда тот прибудет. В знак любви герцог послал ей бриллиантовый крест. Вполне вероятно, что Марию такая возможность в восторг не привела, однако она сказала, что выйдет за него замуж, если так решит отец. Вскоре переговоры были прерваны — наверное, по причине неудачи брака Генриха с Анной Клевской, — и бриллиантовый крест перешел к Кромвелю.
Через несколько лет на обсуждение опять был вынесен вопрос заключения брачного союза с французами. Но это оказалось только дипломатическим ходом. Французский посол Марийак многие месяцы занимался обсуждением этой проблемы, встречался с Марией и составлял длинные послания, перечисляя преимущества, которые могут быть достигнуты обеими сторонами, но в конце концов убедился, что из этого ничего не выйдет. «Король не выдаст замуж[38], чтобы та покинула Англию, — писал он, — до тех пор, пока церковь будет считать законными ее претензии на английскую корону, и не за нашего принца и ему подобных, поскольку он[39] отказался подчиняться Святейшему престолу». Генрих был более откровенен. «Я очень люблю свою дочь, — сказал он Марийаку, — но себя и свою честь еще больше».
По-видимому, лучше самой Марии безысходность ее положения в отношении замужества не понимал никто. Она ясно видела, что для Генриха замужество дочери представляет немалый риск. Брак с иностранцем существенно повышал и без того высокую вероятность вторжения с континента. Если же он отдаст ее за английского аристократа, появится возможность возникновения гражданской войны. Эти две опасности существовали и раньше, когда Генрих заключал первый контракт о помолвке Марии (ей в ту пору было два с половиной года), но сейчас они обострились по причине ее спорного династического статуса вкупе с ослаблением позиций Генриха среди европейских монархов. И самое главное, избежать этих опасностей никак не удавалось. Таким образом, постепенно становилось все более очевидным, что счастье семейной жизни Марию не ждет. По крайней мере пока жив Генрих.
Одной из своих камеристок — той самой, заслуживающей доверия осведомительнице Марийака (у нее был муж француз) — Мария призналась:
