К двадцати шести годам, то есть к тому времени, когда Марийаку поручили выяснить, годится ли дочь короля в жены сыну Франциска, Карлу, герцогу Орлеанскому, о Марии сложилось устойчивое мнение, что она слаба здоровьем и, по всей видимости, не способна к деторождению. Ему предстояло, если возможно, расспросить лекарей о том, сможет ли Мария выносить детей и «не является ли эта меланхолия, которой принцесса так давно страдает, таким недугом, который может привести к нежелательному результату». Марийак обратился к своему проверенному источнику, камеристке, которая много лет служила Марии. То, что она ему рассказала, большой ясности по поводу природы недомоганий Марии, а также их серьезности и частоты не дало. Оказывается, в Первый раз Мария «заболела меланхолией», когда Генрих отверг ее мать. Но после того, «как Его Величество ее навестил и утешил», она вскоре поправилась и больше признаков этого недуга не обнаруживала. Ясное дело, что камеристка старалась не сгущать краски в надежде, что это повысит шансы принцессы на замужество, однако аптекарь Хуан де Сото рассказал Марийаку, что давал Марии только самые легкие снадобья, а «она принимала их чаще не потому, что они ей были действительно нужны, а по настоянию отца». Эти рассказы плюс активный образ жизни, который вела Мария, и ее энергия заставили Марийака предположить, что слухи о болезненности дочери короля сильно преувеличены.
И все же после двадцати лет состояние здоровья Марии никак нельзя было назвать стабильным, и она стала все больше проникаться убеждением, что ей суждено прожить и умереть никому не нужной, обреченной на безбрачие старой девой. Эти мрачные размышления сильно отравляли существование и лишали душевного равновесия. Со временем все это скажется на физическом и эмоциональном состоянии Марии.
Строго, Господь, короля не суди —
И вечный, мы молим, приют отведи
Ему, самодержцу, отцу страны,
В аду, под присмотром у Сатаны!
Чтобы прийти в себя и возвратиться к нормальной жизни после нанесенного Екатериной Хауард бесчестья, королю потребовалось какое-то время. Несколько месяцев он пребывал в подавленном состоянии духа и почти нигде не появлялся. Все это время король пытался залечить больную ногу, угрюмо слушал игру арфиста или беседовал со своим шутом Уиллом Сомерсом. Из депрессии он окончательно вышел к лету 1542 года и вновь стал искать женского общества. К нему возвратился «вкус к каруселям, живым картинам и представлениям», а также «ухаживанию за дамами», и Мария была среди первых, кто удостоился его внимания. В сентябре он «развлекался с ней без меры», осыпал драгоценностями и просил переехать во дворец на рождественские праздники, чтобы исполнить роль хозяйки (королевы) и развлечь гостей (в особенности дам), которых он намеревался пригласить. К Рождеству Хэмптон-Корт отремонтировали. Мастеровые работали день и ночь, чтобы приготовить апартаменты для Марии и ее свиты. 21 декабря Мария торжественно проехала через город, а у ворот Хэмптон-Корта ее встретили почти все придворные во главе с королем, который «говорил с ней в самых любезных и дружественных выражениях, какие отец мог найти для дочери».
Король был в приподнятом настроении, Мария тоже, так что праздники прошли замечательно. Веселье продолжалось все Рождество, Новый год и первые месяцы 1543 года. Среди шумного празднества король вдруг отыскивал Марию и «обращался к ней в самых что ни на есть ласковых выражениях». И все время одаривал дорогими кольцами, цепочками и серебряными тарелками. Среди его тогдашних подарков были два больших «бесценных» рубина. Мария была в центре внимания двора, она надзирала за приемом и размещением гостей и старалась, чтобы «отцу не было так одиноко».
Король и его дочь неожиданно выступили в совершенно непривычных для себя ролях: он как вдовец при дочери-хозяйке; она — двадцатисемилетняя девица, оказавшаяся вдруг нужной отцу, возлюбившему ее без меры. Их отношения сейчас были близки к идеальным. Возможно, он даже сожалел о том, как обращался с ней в прошлом, а возможно, просто об этом не думал. Надо сказать, что он вел себя скорее как ухажер, чем как отец, подменяя галантностью, обходительными речами и подарками дружбу и искреннюю привязанность, которую должен испытывать отец к дочери. Но дело в том, что Генрих так и не научился быть отцом ни одному из своих детей, а для Марии учить его этому было уже слишком поздно.
