— О боже ж мий, — вздыхала Липа. — Як послухать газету, так у нас одни перемоги[1]. А Ваня писал з фронту, що бьють их, дуже бьють…
Дальше в газете был напечатан список убитых и раненых на фронте.
Зажмурив глаза и обхватив голову руками, Липа слушала длинный перечень фамилий.
Марийка читала монотонным голосом:
— «Убиты: прапорщик Гальвидин, поручик Гениус, прапорщик Гринев-Гуманный, прапорщик Михайлов… Умерли от ран: корнет Ахматов, прапорщик Головчанекий, подпоручик Волошин. Контужены: капитан Балаганов, корнет Дмитриев, прапорщик Жук…»
— А Легашенко Ивана не пропустила? — спрашивала каждую минуту Липа.
— Да нет же, тут ведь про солдатов не пишут, это всё прапорщики и офицера, — успокаивала её Поля. — Они про солдатов не печатают. Солдаты — мужицкая кость, один подохнет — десяток других пригонят…
Дверь в кухню распахнулась. На пороге, притопывая валенками, стоял маленький белобрысый старичок с румяными щёчками. Это был Катеринин земляк, финн Тайвокайнен, единственный человек, который приходил к ней в гости.
Катерина усадила Тайвокайнена за стол и налила кружку чая, заваренного на яблоке.
Марийка, окончив читать и проводив Липу до дому, вертелась возле стола. Она знала, что старый пекарь и Катерина будут говорить про свою родину, про Петроград, про белые ночи, про ягоду морошку и клюкву, которые не растут на Украине. Ей интересно было про всё это послушать.
Тайвокайнен отхлёбывал чай и неторопливо говорил:
— Поел бы я пареной брюквы, поел бы… да, поел бы. И отчего это, Катерина Евстигнеевна, здесь брюкву не разводят? Отличная овощь брюква. Да и морошки я восемь лет не ел. С тех пор, как из Питера уехал.
— Побывать бы там хоть ещё разок! — вздыхала Катерина и начинала взапуски с Тайвокайненом расписывать Петроград: — Улицы там словно паркетом вымощены, что ни дом, то дворец. И памятники неописуемой красоты всюду понаставлены. А магазины какие, чего там только нет! А в Зимнем дворце живёт царь…
— И ещё есть там Исаакиевский собор, — добавляла Катерина, — высоты он неописуемой. С вышки даже вашу Финляндию видать…
Марийка слушала, слушала, а потом вмешалась в разговор.
— А во дворец к царю можно попасть? — спросила она.
— Что ты! — замахала на неё руками Катерина. — Там стража кругом понаставлена, простого человека на сто шагов не подпустят.
— Известное дело: до бога далеко и до царя не ближе, — вставила Поля.
— А царь добрый? — не отставала Марийка.
— Кто его знает. До бога высоко, до царя далеко… — отвечала Катерина.
В эту ночь Марийка долго не могла заснуть. Мать лежала рядом с девочкой. Её большое тело занимало почти всю кровать. Марийка ёжилась возле стенки. Она старалась не двигаться, чтобы не побеспокоить мать. Она всё думала о далёком городе Петрограде, где ночью так светло, что можно читать газеты, где мостовые вымощены паркетом, где все едят ягоду морошку, где по улицам в карете с гербами ездит царь. И когда Марийка наконец заснула, ей приснились деревянные шахматные кони, запряжённые в царскую карету и царь с золотой короной на голове.
Однажды вечером на кухню зашёл Саша-переплётчик. Он обещал Марийке и Лоре показать китайские тени. Посреди кухни на верёвке повесили Полину простыню. За простынёй на табуретке Саша поставил керосиновую лампу. В кухне было полутемно. Лампа отбрасывала на потолок колеблющийся жёлтый круг. На кровати с распущенными волосами лежала Катерина, а Поля, примостившись рядом, вязала чулок.
Лора и Марийка сидели на высоком сундуке, ожидая представления, и лузгали семечки.
В это время на кухню зашёл доктор. Он хмуро посмотрел вокруг и сердито покачал головой.
— Лора, — сказал он, — моментально иди к себе в детскую, пей какао и ложись спать.
Лора спрыгнула с сундука и вышла, надув губы. Катерина села на кровати и начала поправлять волосы. Саша-переплётчик выглянул из-за простыни.
— Здравствуй, — сухо сказал ему доктор, — что это у тебя, Саша, за дурацкая манера торчать на кухне, вместо того чтобы зайти в комнаты! И Лора из-за тебя сидит здесь в духоте. Пойдём в столовую. Как мама?
— Спасибо, плохо, — ответил Саша.
— Ничего не попишешь! Медицина пока ещё бессильна в борьбе с такой болезнью, как рак, — развёл руками доктор. — Ну, а что слышно в мастерской? Скоро ли мне пришлют мой «Вестник медицины»?
— Уж и не знаю когда. Мы не работаем вторую неделю. Бастуем.
— Так что ты теперь отдыхаешь? Ну ладно. Может, заглянешь к нам денька через два? Саша-офицер хотел переплести свои книги. Я ему скажу, чтобы он принёс книги сюда.
— Отчего ж, можно и зайти.
Доктор вышел из кухни. Вскоре вслед за ним ушёл и Саша, а Поля, выждав, когда смолкли его шаги, сказала Катерине:
— Женщина умирает от раковой болезни, а братцу-доктору хоть бы что. Знает ведь, что Саша как рыба об лёд бьётся; ну что бы позвать его и сказать: на тебе, дорогой племянник, пятьдесят целковых, купи провизии и одёжи к зиме. Да наш скупидон подавится деньгами, а дать не даст. Пускай, мол, живут на произвол жизни… Хоть бы сестру в больницу пристроил на казённый счёт…
