— Обязательно.
— С кожаными уголками?
— Пожалуй.
Саша сложил книги стопкой, старательно обвязал бечёвкой и похлопал ладонью.
— Уж вы простите, господин прапорщик, а я, по правде сказать, думаю, что на такую литературу жалко тратить коленкор.
— То есть как это? — спросил Саша-офицер краснея. — Ваше дело, мне кажется, переплетать книги, а не судить о них.
Саша-переплётчик улыбнулся.
— Может, и так, — сказал он, — но только мы этакие книжки прямо в макулатуру сваливаем, в угол, а потом продаём лавочникам по копейке за фунт, на завёртку селёдок.
Переплётчик ещё раз хлопнул ладонью по книгам и пошёл к дверям. Офицер оторопело смотрел ему вслед и сразу даже не нашёлся, что сказать.
— Да как он смеет! Мерзавец! Нахал! Распустили на свою голову!.. — завизжала докторша, вскочив с дивана.
Доктор молча улыбался.
Марийка с грохотом задвинула буфетный ящик и помчалась на кухню. Она хоть и плохо понимала, о чём спорили в столовой, но ей ясно было, что Саша здорово отделал офицера, которого она не любила.
После оттепели опять наступили холода. Полянку всю замело снегом. Старый дворник чуть ли не целый день расчищал панели; Машка и дворничиха помогали ему скалывать лёд.
Во дворе было пусто. Подвальные ребята сидели дома, потому что боялись мороза: у кого не было валенок, у кого — полушубков. Дети из верхних этажей проводили дневные часы в гимназии, и только толстый Мара выходил иногда во двор с деревянной лопаткой и салазками.
Поверх заячьей шапки у него был надет башлык, туго перетягивающий его толстые румяные щёки, на ногах — шерстяные рейтузы и резиновые ботики с застёжками, на руках — варежки с тесёмками, продетыми в рукава. Ему было трудно двигаться в тяжёлой, длинной шубе. Стукнет он несколько раз лопаткой по снегу, постоит с минуту у крыльца, вздохнёт, оглядит заснеженный двор, полный галок, и пойдёт обратно в дом, волоча за собой по каменным ступенькам новенькие салазки.
В свободную минуту Марийка бежала в подвал к горбатой Вере, которая хворала всю зиму.
Полуцыган вот уже несколько месяцев, как работал в военном госпитале. Семье его жилось полегче.
В огромной печке всегда пылал огонь и в чугуне варилась картошка.
Тараканиха давно уже перестала давать работу на дом. Длинная Наталья ходила в военный госпиталь мыть полы.
Больная Вера лежала на кровати, выдвинутой из тёмного угла к окошку. У Веры болела спина, и поэтому под горб ей подкладывали большую подушку в розовой наволочке.
— Все косточки у меня ноют, — часто жаловалась она тоненьким голоском.
— Доктора бы позвать надо, — угрюмо говорила Наталья. — Вот отец выберется, сходит к Григорию Ивановичу, попросит его зайти.
Вера бывала очень рада, когда к ней приходили Марийка и Машка. Машка рассказывала новости, а Марийка читала вслух какую-нибудь из Лориных книг.
Вера слушала, откинувшись на розовую подушку. В тоненьких пальцах её мелькал железный крючок. Она вязала кружево из катушечных ниток.
Когда начинало темнеть, возвращался из школы Сенька. Пальтецо у него было расстёгнуто нараспашку, глаза блестели. Он бросал книжки на стол и красными отмороженными руками вытаскивал из карманов стеклянные трубки, гвозди, какие-то пузырьки, — всё, что он наменял в школе.
— Ух ты, до чего ж холодно! Картошка сварилась? А я сейчас в госпиталь к маме забегал. Раненых там сколько! Даже в коридорах кровати стоят: солдаты все забинтованные, стонут. Сестрица Фаина Петровна мне три пузырька подарила, сейчас буду новый опыт делать: берётся соляная кислота и нашатырный спирт…
Слова быстро, словно горох, сыпались из Сенькиного рта. Он неумолчно что-то рассказывал, давился горячей картофелиной и, даже не сняв пальто, начинал возиться с опытом у плиты. Машка снимала с печки чугун с картошкой и, ловко слив горячую воду, ставила его на стол.
— Там, на полке, кислая капуста стоит, — говорила Вера.
Ребята уплетали горячую, круто посоленную картошку. Вере ставили её порцию на стул возле кровати.
— Если б я была богатая, — говорила Машка наевшись, — я бы каждый день себе жарила картошку на постном масле. До чего ж это вкусно!
— Теперь не нажаришься, — отвечала Вера: — масло с каждым днём дорожает, ну прямо скачут цены…
Крючок быстро мелькал в её тоненьких, сухих пальцах, и она была похожа на маленькую рассудительную старушку.
Вечером приходили домой из госпиталя Полуцыган и Наталья. Они приносили в медных котелках кашу или клейкий перловый суп.
— Господи, и что ж это делается на свете! — рассказывала Наталья. — Сегодня опять эшелон раненых привезли. Слепые, глухие, кто без рук, кто без ног… Глядеть на них страшно! Сколько эта война проклятая народу загубила!.. У нас в четырнадцатой палате один солдатик лежит с простреленным животом. Ну молоденький, прямо мальчик. Мучается, бедняга, третьи сутки, криком кричит. Я там пол мыла… Сама тряпку выкручиваю и плачу…
Как-то в один из таких вечеров Марийка сидела в подвале возле Вериной кровати и мастерила из тряпок куклу.
Вера вязала своё бесконечное кружево. За последнее время она ещё больше побледнела и всё чаще жаловалась на боль в спине.
