Представляешь, какая это была прекрасная поездка для Лонгина? А я, наконец-то, понял, что на Куриона все-таки злюсь. Просто злость эта до поры до времени скрывалась и таилась, но вот она, гляди.
И до сих пор, веришь ли, пишу это и ужасно злюсь, мол, как так можно было.
Но вспоминаю, в то же время, не без удовольствия, как мы с ним пререкались.
В Равенну мы прибыли на закате. Знал бы ты, какой это был красивый закат. Небо — как алое полотно, светится и сияет, будто металл, плавящийся в огне. Я вдохнул свежий воздух местных просторов, холодный и дикий. Да, думал я, с вероятностью мы умрем.
Но, друг мой, что с этим поделать? Умер бы я тогда, и ничего бы сейчас не рвало мне сердце.
Теперь, по прошествии времени, я думаю, что, может быть, так было бы даже лучше. Я имею в виду, тогда великолепный Марк Антоний еще не сделал множества глупых или плохих вещей. И его имя вошло бы в историю, как имя героя с некоторыми дурными привычками, а вовсе не как имя кровожадного пропойцы.
Чем дольше живешь, тем больше у людей поводов, чтобы тебя осудить. Одни младенцы умирают чистыми от людской молвы.
Ну да ладно, верю, что есть те, кто любит меня, как я себя любил.
И вот, опять он отвлекся на свои печали, этот унылый Марк Антоний.
В Равенне нас встретил Цезарь. Гонец, отосланный вперед нас, уже доставил ему краткое изложение событий. Я только надеялся, что Курион не упомянул, что именно я сказал Катону. Письмо он мне не показал, что я припоминал ему всю дорогу.
— Друзья! — сказал Цезарь. — Как бесчестно с вами поступили!
Он увидел синяки на лице Куриона.
— Неужели…
— Нет, — проворчал я. — Это внутренняя потасовка.
— Да, — сказал Курион. — Но все уже в порядке.
Цезарь легонько улыбнулся, это значило, что он не собирается больше об этом разговаривать, и, приобняв нас с Лонгином, сказал:
— За ваше унижение эти люди заплатят высокую цену. Но не будем горевать о том, что уже произошло. Наше дело, тем не менее, от этого только выиграло.
— Да? — спросил я. Курион шел за нами, я обернулся к нему и скорчил гримасу.
— Да, — сказал Цезарь спокойно. — Это все избавило нас от сомнений, от мучительных мыслей о том, как поступить правильно. У нас больше нет возможности думать. Иногда это хорошо. Сколь много чудесных человеческих начинаний сгубили именно сомнения. Теперь места для них не осталось, и мы можем действовать.
Я почувствовал огромное облегчение. Больше никаких политических игр, мутных и сложных. Только то, что я люблю и умею делать — война.
Я был готов пойти вслед за Цезарем и умереть. Уж во всяком случае, погибнуть, показав, на что я способен. Я был хорош, я успел многому научиться у Цезаря, и мой талант, который я проявил на службе у Габиния, воссиял в полной мере. Я знал, что делать с армией, но не с озлобленными стариками.
Меня наполнила бурная, свободная радость. Больше никаких хитростей, я снова оказался в мире, где все очень просто.
Цезарь увидел мою радость и кивнул.
— Да, Антоний, в этот раз все выйдет по-твоему.
А если бы он не хотел, чтобы вышло по-моему, пожалуй, он и не стал бы посылать меня в Рим. Этот человек ничего не делал просто так.
Цезарь произнес перед солдатами яркую речь, которая лично мне запомнилась очень хорошо. Наверное, потому что она была про меня. Я стоял рядом с ним, как был, в рабской одежде, растрепанный, уставший, а рядом со мной стоял Лонгин, выглядевший, за счет своей болезненности, еще хуже.
Да уж, те еще оборванцы предстали перед солдатами. Но стыдно мне не стало. Это жизнь, и вот такого вот меня им тоже полезно было увидеть.
Цезарь сказал:
— Посмотрите на них. Марк Антоний, ваш командир, которому вы преданно служили, и который заботился о вас, вынужден был бежать из города Рима. Его выпроводили с заседания сената, и ему угрожали.
Такого, безусловно, не было. Никто меня ниоткуда не выпроваживал, кроме, разве что, Куриона.
