— Сам консул Лентул велел ему покинуть заседание, — сказал Цезарь. — Почему? Потому что он говорил правду о нас. О ветеранах, нуждающихся в земле. О войне, которую мы вели. О крови, которую мы проливали. О том, что все это куплено дорогой ценой, которую господа сенаторы отказываются уплатить. Антоний и Лонгин долгое время пытались решить это дело миром. Честные военные, они привыкли ставить понятные условия и рассчитывать на их выполнение. Однако сенат, науськанный Помпеем, не желает слушать нас, не желает признавать за нами право на нашу кровь, нашу храбрость, наши труды. Скотство, охватившее высшие круги Рима, достигло теперь невиданных высот. Они покусились на священных защитников народа — на народных трибунов. Разве можно допустить, чтобы пошатнулись сами основы Рима? Народ едва не остался без своих ближайших друзей, едва не осиротел из-за жадности и жестокости тех, кто сейчас наверняка насмехается над нами. Нас объявили мятежниками. Что ж, если власть такова, то мятежник становится благодетелем. Великие боги видят, что мы до последнего пытались договориться с этими людьми. И они отвергали нас раз за разом. Они нанесли оскорбление народным трибунам и, кроме того, угрожали им смертью. Разве мы дадим в обиду тех, кто защищает нас? Разве не праведен мятеж, цель которого — защита народа? Если они называют это мятежом, я тоже поступлю так. Да, мы мятежники. Потому что мы не позволим угрожать защитникам народа. Да, мы мятежники, потому что мы не позволим нарушать наши права. Да, мы мятежники, потому что мы прошли сквозь горести и страдания ради нашей Родины, и теперь у нас хотят отобрать право называться ее солдатами. Горькую обиду нанесли нам в Риме, и нашему терпению положен предел. Ответьте мне, друзья, готовы ли вы защитить от обид меня, наших народных трибунов, наших римских друзей, наши семьи?
И громкие, радостные крики солдат, засидевшихся без дела, солдат, истово любящих своего полководца.
Прекрасная речь. Цезарь умел говорить с солдатами просто и ясно. Это несколько отличалось от его обычной манеры, наедине он становился мягче, рассудительнее и холоднее, но я бы не сказал, что, разговаривая с солдатами, он надевал маску.
Скорее такова была часть его натуры, в обычном, личном общении дремлющая. Мне сложно судить, я всегда один и тот же, что с солдатами, что с друзьями, что с родной матерью. Цезарь — натура куда более многогранная.
Так вот, несмотря на то, что речь его была куда проще, куда однозначнее, чем то, что я услышал у Рубикона, она мне понравилась.
В ней имелась вся нужная энергия, готовность победить, без которой обречено на провал казалось бы самое беспроигрышное дело. С ней же любое упадочное предприятие приобретает священный ореол и оканчивается победой.
Только человеческая воля решает все на самом деле.
Так вот, я жаждал действия. И я понимал, что силы не равны, что за Помпеем — Рим, а за нами только мы сами. Но я знал, что умру за дело прекрасного человека, который, я искренне так считаю, прав, и что рядом будут мои друзья, и ребята, о которых я заботился, и с которыми мы прошли через столь многое.
Я знал, что сделаю все от меня зависящее, ну а большего мне и не нужно. Вот такая простая правда, от которой я позже отвык.
Меня охватило радостное чувство, предвкушение, ощущение биения самой жизни, и я сказал Куриону:
— Дорогой мой друг, я был к тебе несправедлив.
Курион был настроен куда более мрачно.
— Теперь мы умрем, — сказал он. — Так что нет смысла ссориться, Антоний. Я рад, что мы были друзьями.
— И есть друзья, — сказал я. — Мое предложение Лонгину было фальшивкой. Я не собирался быть его другом. То есть, мы друзья, но не…
— Я понял, это же так тупо прозвучало, — сказал Курион. — Я имею в виду, я влюбился в Фульвию, вот и все. Тебя не было рядом, и я не думал, что, когда ты вернешься, ты захочешь ее.
— Думал, — сказал я. — Или почему ты так переживал, когда я пришел к вам домой?
— И то верно, — ответил Курион. — Ты меня подловил. Думал. И стыдился. Но я ее любил, и мне было тяжело без нее, и я не выдержал. Все получилось как-то само собой. Меньше всего я размышлял о том, что будет дальше.
— Спасибо за честность.
— Ну вот, — сказал Курион. — Ты опять. Началось.
— Не, — я махнул рукой. — Не началось. Правда спасибо и правда — за честность. Я не имею права злиться, потому что если б я был на твоем месте, то поступил бы точно так же. Да и что теперь ругаться, если мы, может быть, умрем так скоро? Важно, как мы веселились, а не как мы грустили.
И Курион улыбнулся, продемонстрировав мне свои кривые зубы.
— Да, — сказал он. — Чего у нас не отнять!
— Бухали, как скотины.
— Это точно. Так никто не бухал.
— Из молодых, по крайней мере.
— А старым уже и здоровье не позволяло.
