Мы засмеялись, и я обрадовался, что, вот, мы помирились. Не хочу уходить, досадив кому-то. А я весьма многим испортил жизнь. Но я не хочу вот так все оставлять, Луций, великолепное Солнце, я теперь перед всеми извиняюсь и стараюсь загладить дурное, хотя бы добрым словом, если уже ничего не исправишь. Близость смерти учит нас этому. Когда жизнь быстра и бесконечна, мы просто не замечаем, как причиняем друг другу боль.
С легким сердцем я подходил к Рубикону. Конь подо мною был спокоен и ласков, он по мне соскучился. Я ехал рядом с Цезарем, и Цезарь сказал мне:
— Антоний, не так часто человеку достается честь принимать решения, которые изменят судьбы народов.
— Да, — сказал я. — Обычно такие решения остаются за богами.
— Но если боги доверяют их нам, — сказал Цезарь. — То необходимо быть смелыми.
— Это точно, — сказал я. — Красиво сказано.
— Красиво сказано у Менандра. Как там? "Жребий брошен"?
А я думал о Гае. Он тогда, стремясь завоевать свою Квинтилию, решил стать героем, помнишь? Он воевал в Иллирии вместе с Доллабеллой, и я думал, как он справится.
Думал я и о тебе, Луций, ты тогда еще оставался в Азии после окончания твоей квестуры. И о маме думал, о том, как она меня ждет, или уже не ждет.
Момент был, конечно, красивый — звездная ночь, черная вода, сочный кусок луны, близящийся к своему завершению. Лицо Цезаря было светлым, почти серебристым. Он выглядел очень величественно, божественно даже.
Какое прекрасное лицо, подумал я, как удивительно оно в сегодняшнюю ночь. Жаль, что с нами нет художника или скульптора, чтобы его запечатлеть.
Я знал, мне подсказывало какое-то странное, неведомое чутье, что таким лицо Цезаря не будет уже никогда.
И сколько ни пытались потом ваятели и художники, нет, они не могли воспроизвести того человека, который собирался перейти Рубикон.
Один мужик говорил мне, что в каждой жизни есть хотя бы минута, когда боги смотрят на человека с неусыпным вниманием и думают: а не равен ли он нам?
Звучит как богохульство, я понимаю.
Но, думаю, именно Рубикон стал для Цезаря таким моментом. Вечная смелость, которую не забудут в веках. Смелость и волюнтаризм, но почему бы и нет?
Вода была черной-черной, и иногда в ней мелькало что-то белое. Я думал, это рыба. Рыбьи брюшки. Вот о какой нелепости я размышлял, совершая едва ли не самый важный переход в истории.
Рыба или не рыба?
Наверное, все-таки рыба.
Нет, ты можешь себе представить? Это сейчас я осознаю, сколь многое изменилось (и, боюсь, я — лишь последнее препятствие на пути окончательной смены эпох), а тогда думал обо всяких мелочах. О моих близких, о рыбе, о луне, о том, как выглядит сейчас Цезарь, и вот бы ему художника, вспоминались какие-то смешные (именно смешные!) моменты из моего трибуната.
Река была такой холодной, оно и понятно. Из-под копыт моего коня летели брызги, они попадали мне на нос, совершенно ледяные, и заставляли чихать.
Курион, помню, отшатнулся от меня, наверное, мой резкий чих вырвал его из каких-то собственных мыслей. Я уверен, они были такими же простыми: о Фульвии, о сыне, а, может быть, он тоже видел этих бледных рыб в черной воде.
Вот так. А хочется написать, что я, великолепный Марк Антоний, размышлял о грядущей победе или хотя бы о славной смерти, о поражении, которое самого себя стоит.
Но нет, милый друг, перейти Рубикон было очень просто.
Наверное, я тебя совсем замучил, опять он занудный, правда?
Хотел бы я, Луций, чтобы и ты написал мне в ответ, какие мысли мучают тебя сейчас.
Ну да ладно, однажды я подробно расспрошу тебя обо всем, будем надеяться.
Будь здоров!
Марк Антоний, твой брат, который до сих пор вспоминает странных белых рыбин в Рубиконе, хотя, ха-ха, сколько воды утекло.
После написанного: А над Александрией сейчас полная луна. Очень красиво.
Марк Антоний, брату своему, Луцию, без надежды на то, что он все это прочитает.
И не только, милый друг, потому что ты мертв. Думаю, даже в царстве Плутона тебе не настолько скучно, чтобы погрузиться во все эти мои душевные терзания. Тем более, что многое из того, о чем я говорю, ты уже знаешь, даже если забыл какие-то детали.
Не знаю, милый друг, кому я на самом деле пишу. Может быть, самому себе, чтобы упорядочить все, что случилось со мной. И ведь получается стройно! Чем дольше пишу, тем ярче и отчетливее понимаю, что со мной произошло только то, что я сам заслужил. Если, конечно, не брать совсем раннее детство. По жизни мне выпадали и "Венеры" и "собаки", с каждым броском костей становилось все интереснее. Но вовсе нет вопроса, почему именно я, именно здесь, именно сейчас, почему заканчиваю свою жизнь, почему делаю это так.
