— И используешь эти знания для…
— Для вдохновения, — ответила она. — Мне нравится понимать людей. Так проще играть. Чтобы сыграть Медею, нужно найти Медею в себе. А чтобы найти Медею в себе, нужно увидеть с десяток таких Медей.
— И много ты видела детоубийц? — спросил я. — Просто интересно, для статистики по городу, так сказать.
Киферида покачала головой.
— Не обязательно они детоубийцы. Ревнивые, готовые сорваться в безумие, ставящие любовь превыше добродетели, превращающие любовь в порок.
— А ты такая?
— И я такая, — ответила она. — Я всякая. И ты всякий. В других людях нет ничего такого, что отсутствует в нас самих.
Давным-давно, с отъезда Цезаря, я ни с кем так не разговаривал. Откровенно и интересно, и о делах духа, а не плоти. Мне давно не было так здорово кого-то слушать, и мой разум изголодался по пище.
Я сказал:
— Но тогда как мы умудряемся ненавидеть себе подобных?
— А разве мы так сильно любим себя? — спросила Киферида.
Вот, милый друг, в чем чудо. Мы сидели на крыше, а под нами, обалдевшие от вина люди пели песни, хохотали, судя по звукам, и дрались, или обжимались, кто знает. Рядом с нами был световой люк, но я не хотел в него заглядывать. Он стал золотым от света свечей, и оттуда доносились музыка и крики — этого было достаточно, чтобы не забыть, что ниже нас еще существует мир.
— Я люблю себя, — сказал я. — Просто обожаю. А ты?
— Тебя? Наверное, еще нет. Но полюблю, если ты себя любишь. Я легко покупаюсь на это.
— Нет, — сказал я. — Что ты полюбишь меня, я знаю абсолютно точно. По-другому и быть не может. Любишь ли ты себя?
Киферида посмотрела на меня зелеными, блестящими глазами.
— Бывает по-разному. Я люблю себя на сцене.
Она вытянула ноги, и я увидел на них сетку вен. Мне захотелось поцеловать эти синие линии, эти реки на карте ее тела. Столь несовершенна и столь прекрасна. Никогда в жизни, ни до, ни после не было у меня такого помешательства.
Луций, представь себе, я даже не хотел никогда увидеть ее молодой, хотя говорили, что она была божественно прекрасна. Она не приходила молодой ко мне во снах. Я любил ее печальную зрелость, потому что она была рассветом ее таланта.
Я сказал:
— А почему не любишь себя после?
Киферида посмотрела на меня. В свете луны желтый отблеск ее глаз казался золотым. Я почувствовал себя очень пьяным.
— Потому что я хорошо себя знаю, — сказала она. — И знаю все свои недостатки.
— Я тоже знаю все свои недостатки, — сказал я. — Я безответственный, эгоистичный, эгоцентричный, ленивый…
— Но ты настолько эгоистичен, — засмеялась Кифирида. — Что почитаешь их за достоинства. Раз говоришь мне все это сейчас.
— Я просто честный. Хочу, чтобы ты видела все. Если уж мы с тобой начинаем друг другу нравиться.
— Ты так уверен?
Я кивнул, а потом поцеловал ее. Губы Кифериды были горьковатыми на вкус.
Никогда еще мне не случалось целовать столь горькие губы. И после, наверное, тоже. Будто она провела по губам кисточкой, смоченной в перечной воде.
Я чувствовал невероятную радость от того, что мог прижать ее к себе, от того, что сейчас сливаюсь в поцелуе с тем, что видел на сцене. Я целовался с Медеей. Я целовался с Антигоной. Я целовался с Ниобой. Я целовался со всеми женщинами, чьи души она призывала в себя на сцене.
Я прошептал ей:
— Сделай это для меня, умоляю.
Она засмеялась тихонько, совсем как девчонка. Киферида вообще была очень смешлива.
— Сейчас, — сказала она. — Мне надо сосредоточиться.
Я погладил ее по щеке, нежно улыбнулся, а она крепко зажмурилась, и вдруг из ее носа закапала кровь. Я сцеловал черные капли.
Что это была за женщина, Луций! Как удивительна и прекрасна, как нежна и умела в постели, как вежлива и обходительна в обществе! Она мало пила и была крайне внимательна. Она действительно многое могла сказать о людях, и я часто водил ее с собой, чтобы она посмотрела для меня на кого-нибудь, будто она стала моим личным гаруспиком. Сама мысль о расставании с ней была для меня подобна смерти. Я целовал ее тело, я оставлял на ней укусы, надеясь отметить принадлежность этого воздушного, нежного существа мне. Я хотел быть с ней везде и всегда. С того момента, как я сцеловал черные и блестящие капли ее крови, я будто выпил любовное зелье, и страсть моя уже не могла утихнуть.
Я называл ее своей Медеей и ставил ей в укор то, что она приворожила меня.
А она нежно гладила меня по голове и говорила мне, как больному ребенку, что все пройдет.
Она знала, сколь недолговечна моя любовь, а я наслаждался ей, думая, как удержать ее, как не дать ей ускользнуть из моих рук.
Да, немолодая, да, уже некрасивая. Впрочем, что бы ни говорили, я не думаю, что и в молодости она была такой неудержимо прекрасной, какой осталась в людской молве.
В ней сверкала магия, обращавшая простоватость в невероятную красоту. Киферида более всех моих женщин, которых любил я когда-либо, случайных и тех, которые будут принадлежать мне вечность, утешила мою больную голову.
