Теперь я добрался бы до этой тайны, до самой сердцевины, но тогда я был моложе, и принимал ее изменчивость, легкую податливость, как данность.
И она была единственной женщиной, которой нравилось, когда я был с ней очень нежен, только нежен и томительно ласков. Вот это, думаю, настоящее.
У меня было множество женщин, но ни одна не любила нежность так же сильно, как Киферида. Однажды я спросил ее, почему так, почему страсть кажется ей таким горьким плодом.
Она ответила:
— Когда я была рабыней, я не могла попросить мужчину о мягкости. Считай, что я наслаждаюсь властью.
Но, думаю, отчасти она боялась мужчин, того, что они могут с ней сделать, если захотят — и в этом яснее всего проявлялось ее рабское прошлое. В остальном, Киферида выглядела и вела себя как свободнорожденная.
Так вот, тот раз, да, тот раз: мы снова занялись любовью, и я вел себя так осторожно, как только это возможно, словно Киферида была из стекла. Потом, когда мы лежали рядом, стараясь отдышаться, я спросил:
— Выгляжу нелепо, да?
— Весьма, — ответила она честно. — Как Геркулес, если бы он гладил кошку.
— У меня есть кошка, которую он гладил, — сказал я, подняв с пола свою львиную шкуру.
— Дурачок, — сказала Киферида. Я потянулся, зевнул и клацнул зубами.
— Все достало, — сказал я. — Не могу больше. Ходить в окружении ликторов круто, но быстро надоедает. А я думал, мне так понравится, вроде как, я такой важный.
Киферида сказала:
— Такое твое положение временно. Как и чье угодно положение в этом мире.
— И вилла Помпея надоела, — сказал я.
— Потому что ты превратил ее в лупанарий.
Я пожал плечами.
— Это не я.
— А кто же?
— А Помпей сам, — засмеялся я.
— Правда?
— Правда! Совесть — тысяча свидетелей.
И вдруг мне в голову, безо всякой связи с разговором, пришла прекрасная мысль.
— Думаю, мне надо отдохнуть.
Киферида приподняла тонкие темные брови.
— Правда? — спросила она. — Отдохнуть?
— Думаешь, я ошибся словом? Думаешь, я хотел сказать "поработать"?
Киферида засмеялась.
— Нет, Марк Антоний, не думаю.
— Надо отдохнуть, — пробормотал я. — От всего этого. Тогда моя голова заработает снова. Знаешь что, мне надо проветриться, вот и все. И тогда станет ясно, что делать, и как быть. Ты совершенно права!
— Я такого не говорила, — со вздохом сказала Киферида. — Совершенно точно.
— Но ты так подумала, верно?
После недолгой паузы она сказала:
— Нет. Я так не думала.
Но я уже был вдохновлен новой сияющей идеей.
— Мы с тобой поедем в Байи, ты и я, и никого больше. Будем с тобой трахаться и купаться, купаться и трахаться, и я вернусь отдохнувший, посвежевший, и все станет таким новым и прекрасным.
— Вижу, ты вдохновлен, — сказала мне Киферида. Она не сказала, нравится ли ей эта идея, но поехала со мной.
Вообще-то я не имел права устраивать себе отпуск, но Лепид, думаю, находившийся в беспримерном восторге от того, что я на какое-то время уеду, пообещал со всем разобраться.
И мы с Киферидой отправились в Байи.
Вообще, конечно, Байи славились своими лупанариями, роскошными и развращенными даже по меркам этих нескромных заведений, но меня вдруг туда не потянуло, у меня была моя Киферида, и я любил ее свежо и страстно.
Прекрасный город стройных кипарисов и синего моря, город, которому нет равных в удовольствиях. Даже в местных термополиях для омовения рук подавали воду с шафраном, все дышало беспредельным богатством и радостью жизни.
Но именно всего этого я наелся изрядно и дома, крошечные Байи устроил я себе на вилле Помпея, поэтому в местные роскошные заведения меня совершенно не тянуло.
Наоборот, я жаждал уединения, и мы с Киферидой поселились в большом, прекрасном доме на самой окраине города. Красивое, непомерное для человека здание — у этой виллы имелась даже собственная пристань, прекрасная дорожка, ведущая в никуда, в синее море без конца и без края. Рядом был живописный скалистый берег с узкими нишами, облизываемыми волнами острыми камнями, роскошными просторными гротами, вода в которых была столь чиста и целебна, что одно погружение в нее избавляло от похмелья.
Хозяйкой дома была одна богатая вдова, которая приходилась Кифериде близкой подругой. Это была красивая, чернокудрая женщина с печальными, опухшими глазами. За ней все время ходил мальчик лет этак шести, ее странный сынок.
Его звали Тит, и та женщина, Семпрония, очень любила мальчишку.
Ребенок был на редкость красивый, он унаследовал черные кудри матери и ее глубокий взгляд, однако лицо его было бледным, а нос длинным и ровным, и весь его вид выражал такое благородство, такую божественную, ничем не объяснимую аристократичность.
Впрочем, Тит оказался сумасшедший мальчонка. Она частенько повторял слова снова и снова и бил себя по голове. А дни предпочитал проводить, ходя хвостиком за матерью или, напротив, прячась где-нибудь и раскачиваясь.
Семпрония сказала:
— В тот год, когда умер мой муж, малыш Тит упал с лестницы. Его голова повредилась. Раньше он не был таким.
