О прекрасная, сиятельная Киферида. Она сделала меня счастливым, но это мало помогало мне решать текущие государственные проблемы. От любви я пьянел еще сильнее, чем от вина. Но я был счастлив, что правда, то правда, и энергия моя удвоилась. Не всегда оно полезно.
Или, как сказал мне как-то Цицерон:
— Лучше бы Антоний не делал ничего вовсе, чем делал что-либо, не рассчитывая на результат.
Но откуда ему в самом деле было знать, что я там делал, и как я старался, учитывая, что этот прекраснодушный циник, как его называл Курион, сбежал подальше от Рима, под крыло Помпея.
Этот его поступок, впрочем, мне был вполне симпатичен. Во-первых, мне хотелось, чтобы Цицерон существовал, если уж ему было необходимо продолжать это делать, как можно дальше от меня. Во-вторых, разве не поступок настоящего друга он совершил? Цицерон никогда не верил, что Помпей выиграет войну, но он присоединился к нему, каким бы безнадежным ни казалось ему само предприятие.
Правда, бедняжка не довел дело до конца. В этом был он весь, Цицерон, разве нет? Прекрасные порывы его нервного сердца гасила суровая реальность. В конце концов, он струсил умереть вместе с Помпеем и приполз к Цезарю за прощением.
Но история-то, но поворот-то, это все красиво. Я ценю красивые жесты, так что и этот мне понравился.
В общем, к моему большому счастью этот нервный, болезненный, вечно суетящийся человек не мозолил мне глаза.
Но с сенаторами у меня все равно ничего путного не выходило. Киферида сказала:
— Ты для них слишком вульгарен. И всегда будет так. Они могут простить многое, даже бесчестность, но не безвкусицу.
— Да ладно? — сказал я. — Прощают же они Цицерону его речевки.
— Ты знаешь, что он прекрасный оратор, — сказала Киферида.
Честно говоря, эта мудрая женщина никогда не давала мне советов. Она давала мне информацию, проясняла кое-какие непонятные мне мотивы или указывала на недостатки моего собственного поведения, но никогда не говорила, что именно я должен делать.
В тот день, помню, мы лежали в постели, и я говорил ей:
— Моя голова разрывается.
— Это от вина, — мягко сказала она.
Но не сказала, как любая другая женщина на ее месте: тебе, Антоний, следовало бы меньше пить.
Нет, Киферида никогда не говорила мне ничего такого. Когда она заявляла, что голова у меня болит от вина, то просто констатировала факт.
— Не только, — говорил я. — Вообще ото всех этих дел. Как Цезарь справляется с такой работой?
— Он держит свой ум острым, — ответила Киферида. Я подался к ней, предлагая меня погладить, и она, поцеловав меня в макушку, принялась ощупывать мою голову, ее нервные, быстрые руки делали это так приятно, что я почти забылся во сне.
Сквозь сон, подступающую приятную, теплую тьму, я сказал:
— Я притворюсь не вульгарным. Стану вести строгий образ жизни.
— Ты по ошибке выпил благовонное масло в доме Лепида.
— Да, — сказал я. — Но Лепид ведь не наш враг. Его никуда не нужно переманивать.
— К счастью.
— Мне хочется, чтобы здесь был Курион, — сказал я. — Он всегда подсказывает мне, как поступить. И у него есть политическое чутье. Иногда, когда я совсем не понимаю, что делать, мне начинает казаться, что любой раб справился бы лучше меня.
— Не всякий, — сказала Киферида с мягким смехом. Мне нравилось, как она аккуратно колола меня, это никогда не было слишком обидно.
Я сказал:
— И всего так много, и все такое разное. Им нужен хлеб, Цезарю нужен флот, всем нужно, чтобы я из кожи вон лез, но понравился им.
— Тебе нравится нравиться, — сказала Киферида.
— Но мне не нравится, когда все меня ненавидят, — сказал я.
— Тебя любят солдаты. И народу ты нравился бы куда больше, если бы…
Тут она замолчала.
— Если бы что? — спросил я, подаваясь к ней и целуя ее. Но Киферида покачала головой.
— Это ты любишь нравиться, ты и думай.
Какие счастливые и томительные были эти часы, проведенные в успокоенной полудреме. Я не мог заснуть окончательно, и Киферида следовала за мной в моих ночных бдениях. Мы занимались любовью медленно, и всякий раз, когда я был слишком порывист, слишком груб, она мягко и ласково успокаивала меня.
Теперь я задаюсь вопросом, знал ли я Кифериду настоящей, и была ли она такой же, к примеру, с Брутом? Или для каждого она становилась той женщиной, в которой он нуждался?
Я хотел любви и нежности, чтобы она целовала мне виски и говорила мягким, успокаивающим голосом, чтобы говорила так, как журчат ручьи весной, и всякие хорошие вещи.
Она и говорила. И была той, которой я желал.
Я жалею вот о чем: Киферида стала той женщиной, в которой я нуждался, но я так и не узнал, какая она, когда никого нет рядом.
Эта женщина, будто вода: вода легко принимает любую форму, вбирает в себя любые примеси. Так и Киферида с легкостью становилась кем угодно. Если продолжить это сравнение, то я так и не испробовал чистой воды из озера, откуда она бралась, и не знаю ее вкус. Я пил ее с медом и вином, лил ее в лучшие амфоры, но никогда не знал, что она из себя представляет на самом деле.
