Мне было жаль эту красивую женщину, ее богатый дом с безупречными мозаиками и просторными анфиладами, с роскошной библиотекой и огромным садом, он не стоил тех лишений, которые она претерпевала, лишившись для начала мужа, а потом, по сути-то, и сына.
Тит, да, милый, смешной мальчонка, но сразу ясно, что у него никогда не будет жизни за пределами этой прекрасной виллы, он не станет мужчиной, не отправится на войну, не женится, не займется политикой. И смотреть на эту его красоту, которой суждено было расцвести и увянуть здесь, оказалось совершенно невыносимо.
Я старался быть добрым к мальчишке и часто дарил ему подарки, правда, он не применял их по назначению: сладости закапывал, а игрушки бросал в море. Не потому, что ему не нравился лично я, нет, он принимал подарки с благодарностью, но у Тита были свои представления о том, что с ними делать.
Я так и называл его Дурачок Тит.
Отдых у меня удался с самого начала. На вилле было все, в том числе и тренажерный зал, где я, хорошенько напиваясь прямо с утра, проводил полдня. В самый полуденный зной я прыгал в пахнущий хлоркой бассейн и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, изможденным физическим, мертвецки пьяным и наполненным каким-то волшебным смыслом всей жизни.
Не знаю, отчего мне было так хорошо напиваться в качалочке, а потом прыгать в бассейн и глотать хлорированную воду. Таков был мой особенный ритуал. Заниматься пьяным — удовольствия мало, кружится голова и тошнит, но в этом столь много запредельной свободы тела, свободы от ограничений, свободы от боли, что я будто исчезал из мира людей и на короткое время становился богом. Когда ты бухой, то сам не замечаешь, как получаешь травмы, тебе кажется, что ты можешь все, и ты не чувствуешь, что тебе больно, но и то и другое — обман. Похоже на мою жизнь, правда?
А в хлорированной синей воде бассейна я рождался заново.
Потом мы с Семпронией с восторгом смотрели выступления Кифериды, которая и здесь не забрасывала свои репетиции, и случался обед, плавно переходивший в ужин, а ночи мы с Киферидой проводили в море, где любили друг друга часами.
Пьяный, я часто беседовал с Дурачком Титом.
Я говорил ему:
— Надо тебе браться за голову, друг. Знаешь, не обязательно быть особенно умным, чтобы добиться всего в жизни. Ты вообще в курсе, кто я?
Дурачок Тит смотрел на меня большими темными глазами и повторял:
— Кто я, кто я, кто я, кто я.
Словно диковинная птичка.
— Зря дразнишься, — говорил я, приговаривая вино со специями. — Это тебе не на пользу.
— На пользу, — говорил Тит, словно пробуя слово на вкус, а потом пытался залезть пальцами мне в нос.
— Эй, иди на хер, — говорил я. — Меня сейчас стошнит.
В общем, хотя я считал Тита своим другом, он, пожалуй, склонялся к тому, что я нечто неодушевленное, и ему было интересно разве что тыкать пальцами мне в лицо.
— Друзья так не поступают, — говорил я.
Как-то Киферида заметила, что я неплохо общаюсь с Титом.
— Я бы не сказал, — ответил я. — Он пытается меня убить, как и моя дочь. Но ей я хотя бы отомщу однажды, выдав ее замуж.
— Наверное, малышка Антония скучает по тебе, — сказала Киферида.
— Какая из двух?
— Думаю, младшая.
У Кифериды не было детей, и она относилась к ним очень-очень нежно. Она никогда не брала их на руки, словно боялась уронить, и всегда им улыбалась, и голос ее менялся, становился более грудным, ласковым, будто сейчас она запоет колыбельную.
Но, в отличие от многих бездетных женщин, она не испытывала никакой зависти к матронам. Дети вызывали у нее только радость и восторг, и она любила наблюдать за ними. Однако, с Дурачком Титом не ладила даже Киферида. У него был интерес ко мне, и единственный этот интерес заключался в том, чтобы выколоть мне глаза.
Однажды, уже к концу нашего пребывания в Байях, Киферида подарила Титу маленького резинового динозаврика, очень яркого, фиолетово-зеленого, пищащего при нажиме. И этот подарок неожиданно его заинтересовал. Он даже сказал нечто осмысленное, что бывало с Титом не так уж часто. Он сказал:
— Ему нужен маленький домик.
Пару дней после этого я находил этого динозаврика в самых неожиданных местах. Однажды Тит положил его в жаркое из оленины.
— Он кушает? — спросила Тита Семпрония.
На что Тит ответил:
— Нет, он тут живет.
Вот так вот бывает, я тоже жил на вилле Помпея, и многим это казалось странным, так что динозаврика я вполне понимал.
Помню, Луций, одно чудесное утро. Я, пьяный больше обычного, оккупировал беговую дорожку, и, пока в глазах не начало двоиться, не слезал с нее. В итоге меня стошнило. Потом, разгоряченный, я упал в холодный бассейн и пошел ко дну.
Все стало синим. Надо мной была толща воды, и, хоть воздуха не хватало, мне было невероятно хорошо, в груди и в голове разлилась такая легкость. Я вдруг подумал: а ведь можно и не всплывать.
Нет, разумеется, лучше бы так не делать.
Просто есть и такой вариант. И, может, это не худший исход — умереть так: в наслаждении и любви, в ощущении своей неиссякаемой силы.
