— Я не бреюсь из-за траура, — сказал Октавиан. — И я не ребенок. Но я понял тебя, Антоний. И я благодарю тебя за то, что ты уделил мне время.
Я едва удержался, но я смог, я не приложил этого недоноска головой об стол.
А вот теперь думаю: это я был ребенком, ревнивым, обиженным ребенком. Октавиан же пришел ко мне человеком вполне взрослым. Его ошибка состояла как раз в том, что он беседовал со мной, как со взрослым.
Это я в тридцать девять лет лишь недавно вышел из мальчишеского возраста и теперь как раз и стал тем самым недальновидным и порывистым юношей.
Октавиан же к тому времени как раз был зрелым сорокалетним мужчиной, способным выдерживать сколь угодно сильную фрустрацию.
— Я не буду больше наносить визиты, однако не прекращу требовать с тебя того, что принадлежит мне, — сказал Октавиан.
— Иди отсюда, — я махнул рукой. — Видеть тебя не могу, щенуля.
— Хорошо, Антоний, до встречи.
С тем мы и расстались. Представляешь, каков, а? К тому моменту, как Октавиан, в последний раз взглянув на свои детские часы, пошел к двери, я уже прекрасно понимал: проблем с ним будет много.
И я не ошибся.
Он немедленно занялся агитацией.
Цицерон утверждал, что Октавиан снискал любовь народа благодаря его советам. Я же думаю, что это очередное пустое хвастовство, которое ему вообще свойственно.
Октавиан умница, что бы я о нем ни говорил, голова у него работает. И, думаю, план в более или менее приличном виде зрел у него уже пока мы ругались (я ругался).
Народ любит убогих, этого не отнять. Он любит жертв, любит прижать к сердцу того, кого обидели несправедливо. Всем нравится чувствовать себя хорошими. И, конечно, препятствия, которые я ставил на пути Октавиана, делали его лишь сильнее.
И ослабляли меня. Это я обижал усыновленного Цезарем малыша, стремившегося лишь облагодетельствовать народ, следуя последней воле своего приемного отца.
Какая история!
Прекрасный пример успешной пропаганды.
Собственно, именно потому, что я всячески мешал ему вступить в законные права наследника, и отчасти понимал, как это выглядит, я позволил Октавиану провести игры в честь Цезаря.
Я хотел показать, что не притесняю наследника Цезаря, а также мечтал (просто спал и видел!), что Октавиан сильно потратится на эти игры и исчерпает свой денежный ресурс.
Игры действительно получились отменные, однако во время колесничных бегов народ увидел огромную комету, столь яркую и необычайную, какая давно не посещала наши небеса.
Появление кометы на небе традиционно считается весьма неблагоприятным, и я обрадовался. Во-первых, верное послание народу, такой недвусмысленный предвестник грядущей неудачи. А во-вторых, я, конечно, предположил, что сами боги не хотят видеть Октавиана наследником Цезаря.
Однако, умник смог и это свидетельство грядущей неудачи повернуть в свою пользу.
Уже на следующий день по городу поползли слухи, что эта необычайная комета — гений Цезаря, вознесшийся на небо.
Прекрасно, не правда ли?
Следующий шаг Октавиана и вовсе гениален. Умный человек, как любил говорить Цезарь, не боится рисковать. Октавиан начал распродавать собственное имущество с единственной целью: выплатить римским гражданам обещанные Цезарем деньги, которые я, такой подлец, зажал.
Разумеется, подобное великодушие не могло остаться незамеченным, как и моя ненасытная жадность.
При этом, милый друг, я клянусь тебе, что удерживал эти деньги не только из жадности, не только из злости, но и из страха перед государственным банкротством в неспокойные времена. Отчасти то, что я говорил Октавиану, было правдой — этим деньгам можно было найти лучшее применение.
Одновременно с тем, как Октавиан завоевывал любовь простого народа, я усугублял свой конфликт с сенатом, продолжая настраивать их против себя самого весьма волюнтаристской политикой.
Когда Октавиан собрался стать народным трибуном, я принялся чинить ему всяческие препятствия, и своей борьбой с ним изрядно запугал и утомил сенаторов.
Однажды я даже крикнул Октавиану, что если он не прекратит свою вот эту прекрасную деятельность, дело кончится для него плохо. Что, конечно, не добавило мне популярности ни в чьих глаза, кроме, может быть нашего с тобой любимого брата Гая. Гай любил всякую ублюдочность, этого не отнять.
Тощая мразь, кстати, тоже не упустила случая меня подставить.
Брут на тех же июльских играх должен был ставить спектакль. Он, конечно, намеревался воплотить на сцене трагедию про своего великого предка, изгнавшего царя Тарквиния. Но, по причине отсутствия Брута, я поручил организацию спектакля Гаю. Он заменил пьесу, однако представил на сцене нечто настолько кровавое, что оно выглядело, в конечном итоге, сатирой на мою жестокость.
Вот так вот. Мне во всем не везло, и я ничего не понимал. Чем больше правильных ходов делал Октавиан, тем больше я терялся и ошибался. Он вывел меня из хрупкого равновесия.
Фульвия говорила:
— Убей мальчишку и все дела.
Я отвечал, что делать это нужно было сразу. Но почему я не решился? Пожалел бородатого ребенка?
Отчасти, но не только. Я просто не воспринял его достаточно серьезно.
