Я ответил на поцелуй и усадил Фульвию на себя. Она склонилась надо мной, щекоча меня рыжими волосами. Ее зеленые кошачьи глаза блестели.
— Скоро мой консульский срок подойдет к концу, — сказал я. — Надо обезопасить себя. Взять какую-нибудь хорошую провинцию. Цизальпийскую Галлию, я думаю.
— О, — сказала Фульвия. — Стратегически выгодно, твоя армия всегда будет близка к столице. Да и Цезарю сопутствовала удача в Галлии, это хорошее место для тебя. А как она для того, чтобы растить детей?
— Приемлемо, — сказал я и, помолчав, добавил. — Если ты не в большом восторге от своих детей.
Фульвия потянулась, и я почувствовал, как стремительно растет мое возбуждение — прекрасная женщина, даже после стольких лет вместе и порознь, что прошли с нашей встречи, она единственным движением умела пробудить во мне огонь.
А ночью мне вдруг приснился кошмар. Я шел по какому-то бескрайнему странному полю, покрытому колосьями, похожими на пшеницу, но однозначно ею не являвшимися. Не знаю, откуда я это взял, просто знал и все — это не зерно и не жизнь, а нечто другое, противоположное ей. Нигде не было ни единого деревца, никакого даже самого захудалого кустика и, тем более, ни одного здания. Негде спрятаться, негде укрыться. Я был как на ладони, отовсюду меня можно было увидеть. Взглянув на небо, я понял, что звезды желтоватые, будто глаза каких-то зверей, и мне показалось, что они-то и смотрят на меня, и их было много-много-много.
Я не рассказывал тебе, Луций, этого сна, а он был очень важен. Он, может быть, определил мою судьбу и стал самоисполняющимся пророчеством.
Меня испугали эти взгляды из ниоткуда. Испугало странное поле, на котором росло нечто на самом деле лишь похожее на то, что мне знакомо. Испугало, что всему этому: небу, полю не было ни конца ни края. Я остался совсем один, никого рядом.
Мне не свойственны такие сны. Даже в моих кошмарах обычно всегда находятся люди или хотя бы стремление к ним. А здесь — здесь мне было холодно, и я ощущал приближение дождя. Но не мог представить себе, каким здесь будет дождь. Что польется с такого странного неба?
Вдруг все звезды одновременно моргнули. Я поежился, но продолжил идти, как ни в чем не бывало. Знаешь, что самое странное, Луций? Самое дикое и пугающее. Я, честно говоря, понимал, что я сплю. Понимал, что на самом деле Марк Антоний дрыхнет сейчас у себя дома, на своей широкой кровати, обнимая свою теплую беременную Фульвию, и в окно к ним заглядывает полная белая луна.
Но в то же время часть меня оказалась в столь странном месте, и я не мог проснуться, как ни старался, хотя сознание было ясным, оно не владело сном.
Вдруг я испугался, что останусь здесь навсегда. Может, подумал я, мне случилось умереть во сне, и в реальности мое тело холодеет, а это — царство Плутона, мой личный его уголок, столь бесконечный, что я никогда и никуда отсюда не выйду.
Сердце забилось сильно и яростно, но не пробудило меня. Я все шел и шел, не чувствуя усталости, и вдруг небо разразилось дождем, и дождь был кровью. Почему-то это напугало меня куда меньше всего другого и показалось ожидаемым, даже в чем-то реальным.
Вдруг небо просияло от молнии, и я увидел, что эти звезды — не единственные глаза, все было усеяно ими. И я, так мечтавший о том, чтобы на меня смотрели, оробел, как ребенок.
Небо пронзила еще одна молния, и вдруг, зародившись где-то далеко, она устремилась ко мне и пронзила мне правую руку. Я почувствовал острую боль, будто тысяча иголок одновременно не то вонзилась, не то наоборот вырвалась из моей ладони.
Тогда-то я и проснулся. Рука моя была повернута как-то неудобно, я, видимо, ее отлежал, но это теперь думать об этом легко, и вывод кажется логичным. А тогда я был полон мистического ужаса перед гневом богов.
Я крепче сжал Фульвию, и она промурлыкала что-то, не просыпаясь. За окном было еще темно. Мне стало душно, я прижался носом к сладко пахнущим волосам Фульвии и попытался отвлечься.
На смену страху перед гневом богов пришел другой страх, еще хуже первого.
Я подумал об Октавиане. Стоило мне примириться с ним, как боги послали мне этот сон. Может быть, он был не свидетельством гнева, а, напротив, предупреждением.
Октавиан, с этой его добродушной бородатой мордяйкой, вполне мог замышлять против меня что-нибудь недоброе. И, может быть, очень радикальное. Я попортил ему достаточно крови, не правда ли?
Не было бы так уж удивительно, если бы Октавиан желал мне гибели.
Я разбудил Фульвию.
— Ну что такое? — спросила она. — Ты опять хочешь? Так давай, я присоединюсь к тебе, когда вставишь.
— Фульвия, мне был ужасный сон.
— Да? — спросила она, прижавшись ко мне теснее, и снова засопела.
— Фульвия!
С трудом мне удалось ее разбудить. Рассказав ей свой сон, я понял, что не могу успокоиться. Легче, как это обычно бывало со мной после того, как страшный сон облекался в слова, не стало.
— Это просто сон, Антоний, — сказала Фульвия. — В нем нет ничего страшного, потому что он не настоящий.
— Разве не ты орала, что мы все умрем, когда в имплювий упала змея?
— Это плохая примета.
— А это что по-твоему хорошая?
