Октавиан был осторожной маленькой сволочью. Единственная правда о нем — вот эта нервозность. Из-за нее, из-за этой патологической осторожности, все свои речи он сначала читал по записям. Над ним смеялись, и он стал заучивать свои речи. Он никогда не импровизировал. Каждое его слово было продуманно.
Я же мог ляпнуть что угодно, а потом еще полгода разгребать последствия. Октавиан был полной моей противоположностью.
Разве это не здорово, Луций?
Нет, безусловно, весьма печальная участь быть противоположностью этого великолепного Марка Антония.
В конце концов, к Октавиану начали стекаться ветераны. Я решил было заканчивать этот цирк с конями, но Фульвия неожиданно стала просить меня помириться с Октавианом.
— Надо было раньше мочить наебыша, — сказала она. — Теперь уже поздно. Против тебя все ополчатся.
— И так уже ополчились, — пробормотал я. — Чего теперь? Ты была права, надо было ему сразу шею свернуть.
— Я была права, — с удовольствием повторила Фульвия. — Я и теперь права. Помирись с наебышем, я тебе говорю. Кстати, я беременна.
Я поцеловал ее, и Фульвия укусила меня.
— Как это все не вовремя, — сказала она. — Этот твой Октавиан.
— Мой Октавиан?
— А чья он проблема по-твоему?
Помню, мы лежали на кровати, и Фульвия велела привести ей Антилла.
— Да малыш? — говорила она. — Скоро у тебя будет братик.
— Может, сестричка, — сказал я, уткнувшись носом в макушку Антилла.
— Братик, — ответила Фульвия. — Уж я-то знаю. Наконец-то можно будет нормально назвать ребенка.
— Да, — сказал я, забрав у Фульвии Антилла, которого наши с ней разговоры всегда очень интересовали и смешили. — Твоего брата мы назовем в честь Цезаря, великого человека, друга твоего отца.
— Гай? — спросила Фульвия. — Неплохо.
— О нет! Избавь Юпитер мою семью еще от одного Гая! Ты вообще брата моего видела? Он монстр! Дядя Гай монстр, правда, Антилл? А дядю моего видела? Даже не знаю, который из них хуже. Однозначно проклятое имя в нашей семье. Нет, давай назовем, чтобы прямо очевидно было, что это в честь Цезаря. Юл, например!
— Его будут дразнить! Нельзя давать детям редкие времена.
— Весь Рим так помешан на Цезаре, что с ним будет бегать десяток Юлов, — сказал я. — Уверен в этом.
Фульвия потянулась к Антиллу и поцеловала его.
— Ты будешь дразнить своего брата, правда, Антилл? Такой смешной ребенок, — сказала Фульвия, когда Антилл заулыбался. — И пустоголовый, прямо как его папочка.
— Ты, главное, умница, — сказал я мрачно. — Помириться с Октавианом? А, может, ты ему еще и отсосешь?
— Вряд ли это поможет, — сказала Фульвия. — Он то ли педик, то ли просто крайне благочестив.
— Глупости, просто хорошо скрывает своих шлюшек, — сказал я. — Не может парень в восемнадцать лет ни к кому не лазить.
— Да какая разница? Антоний, важно то, что теперь с ним нужно считаться. Люди любят его.
— А меня?
— Люди любят тебя, когда ты выполняешь свои обещания и не залезаешь к ним в карманы, — вздохнула Фульвия. — Но ты таков, каков есть, что уж теперь поделаешь. Сделай то же, что и обычно — обаяй всех, чтобы они забыли, какой ты на самом деле конченный мудак.
— С тобой работает, — сказал я, и Фульвия положила голову мне на плечо.
— Я тебя люблю, — сказала она. — Но я боюсь того, что может сделать с нами маленький придурок. Он умен и опасен, и ты не должен с ним считаться. Ах, как жаль, что ты не убил его с самого начала.
— Он наследник Цезаря, как я по-твоему мог его убить?
— Точно так же, как ты все время всех убиваешь и не паришься об этом, — пожала плечами Фульвия.
— Какая ты аморальная, даже удивительно.
— Я жена своего мужа, Марка Антония, и его достойная пара.
Мы засмеялись, я подтянул к себе Антилла и поцеловал его в щеку.
— А ты, малыш, ты достойный сын своих родителей? Сможешь вонзить ножичек Октавиану в глаз.
И Антилл сказал:
— Смогу, папа!
Довольно внятно сказал для его-то возраста.
— Умница, — сказала Фульвия, и мы засмеялись. Семейная идиллия, правда, Луций? Фульвия всегда подходила мне идеально.
Я все сомневался насчет ее совета, но, в конце концов, напряжение в городе росло, и я решил, что мириться с Октавианом — наилучший выход из сложной ситуации.
Знаешь, что стало последней каплей?
Однажды я спросил Цицерона, отчего же давненько я не слышал колкостей в свой адрес, и не копит ли он злость в себе.
— Это крайне вредно, — сказал я. — Закончится тем, что тебе вырежут желчный пузырь.
Цицерон нервно и быстро улыбнулся, чуть склонил голову набок, прищурил глаза.
— Антоний, — сказал он. — К сожалению, у меня нет времени на пререкания с тобой. Я пишу некоторую, если можно так сказать, историческую работу.
— Рад, что ты занят, — ответил я. — Наконец-то пристроил язык, куда надо.
— Безусловно, — ответил Цицерон. — Но в связи с моей исторической работой у меня возникли некоторые к тебе вопросы.
Я глянул на него. Разумеется, я понимал, что сейчас будет очередная колкость в его стиле, однако я обалдел, когда услышал:
— Какой идиот давал тебе кредиты, и как твоя достойная мать умудрилась родить такую пагубу?
Я сказал ему:
— Ты труп.
Цицерон сказал:
