— Вот, теперь мы оба перешли границы дозволенного. Что ж, если позволишь, я вернусь к своим коллегам. Кстати говоря, я собираюсь уехать из Рима на некоторое время. Дела, знаешь ли, домашние дела зовут.
Я так и остался стоять, только когда Цицерон уже почти скрылся из виду, крикнул ему:
— Осторожнее с актуальной историей, дружок!
Одно было абсолютно очевидно: Цицерон больше меня не боялся. Этот язык мог усмирить только дикий животный страх. По счастью, Цицерон был трусоват по своей природе, и чаще всего, несмотря на то, что мы ненавидели друг друга люто, вел себя относительно прилично.
И вдруг он заявляет мне такое. Да, я напрямую угрожал ему в ответ. Ситуация изменилась катастрофически и вышла из-под моего контроля. А у Цицерона, должно быть, были веские причины чувствовать себя в безопасности.
Именно это безрассудное поведение обычно осторожного и трусливого человека, наконец, привело меня к мысли о том, что мириться с Октавианом придется так или иначе.
Мы встретились на Капитолии. Борода Октавиана к тому времени была просто по-гречески неприлична. С другой стороны я понял ее тайное назначение — она действительно заставляла этого хрупкого и болезненного юношу выглядеть старше и серьезнее.
— На твоем месте я бы ее не сбривал, — сказал я. — Тебе очень идет.
— Благодарю, Антоний, — приветливо ответил Октавиан. — Я рад, что ты позвал меня.
— А я рад, что ты пришел, — сказал я с улыбкой. — Я был груб с тобой неоправданно и чинил тебе препятствия совершенно зря. Я был ослеплен своим горем и действовал неадекватно.
— Я все понимаю, Антоний. Я так же был несколько выбит из колеи, иначе непременно попытался бы найти способы примирения.
Он выглядел вполне искренним. Всегда этот приятный молодой человек выглядел простым и искренним, такая у него была прекрасная способность. Сердцем я не мог заподозрить в нем фальши, но умом понимал, что у Октавиана есть все причины ненавидеть меня и желать мне гибели.
Октавиан, впрочем, вздохнул, словно сама наша ссора причиняла ему боль, и вот теперь, наконец, наступило облегчение.
— Я рад, Антоний, что ты пойдешь мне навстречу. В таком случае, я могу рассчитывать и на твою помощь, ведь правда? Кто поможет наследнику Цезаря, кроме его ближайшего соратника?
Я сказал:
— Очевидно, кандидатов много.
Октавиан чуть вскинул брови, и я засмеялся.
— Да шутка! Сам знаешь, на язык я остер!
— Безусловно, — сказал Октавиан. — Это меня в тебе очень восхищает, Антоний, и не только это.
День был очень жаркий, вокруг нас уже собралась толпа народу, от которой сделалось еще более душно. Я сказал:
— Что ж, разумеется, Гай Юлий Цезарь Октавиан, я помогу тебе во всем. Мне приятно будет послужить делу справедливости, потому как именно этого хотел Цезарь. Я своим умом дошел до этого и впредь буду отстаивать твои права, если они нарушаются.
Я развел руками и засмеялся.
— Хотя кому их теперь нарушать?
Октавиан, впрочем, этот самоироничный пассаж пропустил мимо ушей.
— Безусловно, у нас найдутся общие враги. Брут и Кассий собирают армию и называют себя освободителями.
— Странно, что кто-то сумел перепутать два таких разных слова: освободители и отцеубийцы.
— Да, — сказал Октавиан. — Но факт остается фактом.
Народ слушал нас с интересом. А я вдруг почувствовал, что язык движется будто на автомате, и я не вполне понимаю, что говорю. На жаре голова плавилась, и я больше всего на свете хотел холодного вина и свежего воздуха.
Октавиан продолжал:
— Такие преданные сторонники Цезаря, как мы с тобой, должны держаться вместе, чтобы не допустить победы людей, которые уничтожат все достижения моего отца.
Ах да, подумал я, уже и отца. Когда он приехал ко мне попрошайничать, Цезарь еще был его дядей, хотя громкое имя Октавиан уже украл.
— Хорошо, — сказал я. — Мне вполне понятно, что Цезарь выбрал достойного человека, хоть и не по крови, но по духу близкого ему.
Укол удался. Я увидел как едва заметно уголок губ Октавиана дернулся. Впрочем, думаю, это заметил только я.
— Спасибо за понимание, Антоний, я рад, что теперь мы заодно.
Ветераны и собравшийся вокруг плебс принялись аплодировать.
Вечером Фульвия сказала:
— Прекрасно! Теперь у тебя будет время обдумать свое положение. Может быть, еще можно что-нибудь придумать, чтобы не допустить наебыша к власти.
Я ответил, что очень устал. Фульвия положила голову мне на грудь и принялась слушать сердце.
— Бьется так быстро, — сказала она. — Неудивительно, что ты устал.
Я и вправду чувствовал себя плохо.
— Только не заболей, пожалуйста, — сказала Фульвия. — Любимый, мне кажется, ты болеешь всегда от тоски.
Я сказал:
— А все-таки почему не я?
— А почему не Лепид? Не Долабелла?
— Я был ему ближе, чем Лепид, чем Долабелла!
Фульвия принялась гладить меня.
— Или ты так думал. Цезарь умел создать нужное впечатление, сам знаешь.
Я сказал:
— Он был искренним человеком. Если он говорил, что верит в меня, значит он верил.
— Ты мой обиженный мальчишка, — сказала Фульвия и поцеловала меня. — А Октавиан — скучный взрослый дядька.
