Голод очищает и освобождает ум и сердце, особенно это касается обжор вроде меня. Мозг мой работал быстро и правильно, я молниеносно реагировал на все, и чутье мое обострилось. Я выбирал самые безопасные пути, а однажды лишь моя интуиция спасла нас от обвала на каменистой дороге. Я все время придумывал, что бы такое новое съесть.
В Галлии не осталось ничего такого, чего я не попробовал бы на зуб. Я обучил своих ребят есть червей, волков, даже стервятников. Перед последними стоило извиниться, мы частенько отбирали их добычу, да и сами их жизни — тоже.
Так, должно быть, чувствовали себя давнишние, совсем еще первобытные вожди. Они должны были кормить, поить и защищать своих, и это давало им невероятную силу. Вовсе не абстракция современной политики и не грубое превосходство в войне, нет — забота о своих.
Я кое-чему научился во времена своего позорного бегства. Октавиан никогда не знал этого чувства — выживать и помогать выжить другим в самых диких, звериных условиях. Это было сложно и, конечно, мучительно, но давало и ощущение причастности к собственной природе, к древним и нетронутым прежде ее частям.
Как-то раз ты сказал:
— Вот он, Марк, которого я знаю.
Я улыбнулся и ответил, что большему научился у тебя, чем ты у меня.
Это правда. Но теперь я думаю: ты ведь тоже был в кого-то такой сердобольный, да?
В меня, наверное. Или это я снова встал на дурацкую дорожку пустого хвастовства?
В конечном итоге я, наверное, никогда не чувствовал себя более свободным. Оказалось, внутри меня есть такая вольность и радость, такой запас сил, что на нем можно было и перевалить через Альпы, и собрать армию заново, и что угодно вообще.
Разве не чудно это? Сама возможность так воспрянуть духом после страшного поражения — дар, за который я благодарен богам. А, может, дело и не в этом, а только в том, что я вспомнил, кто я есть.
Не думай, оправдаться я не пытаюсь. Я и не собираюсь утверждать, что тот я, пьяный в колеснице, запряженной львами, это какой-то неправильный, ненастоящий я. Но у всего есть две стороны, и никогда не следует забывать ни об одной из них.
Жаль, что люди не рождаются цельными, и течение жизни редко сглаживает этот шов, соединяющий две половины — светлую и темную. Я хотел бы, чтобы все во мне смешалось до полной неразличимости, но я голодный, и я за столом — все еще очень разные люди.
Вот так.
Ладно, Луций, перейдем-ка мы с тобой к Лепиду, да? Честно говоря, я на него рассчитывал. Не скажу, что он был мне добрым другом, но после того, как мы с ним разделили ответственность за переговоры тогда, после убийства Цезаря, я несколько проникся к этому серьезному, унылому мужику. У меня появилась идея, что мы немножко друзья, тем более, что общался я с Лепидом с тех пор весьма и весьма неплохо.
У нас с ним совершенно не было общих тем, но имелись общие воспоминания и общие проблемы. Многое из того, что он говорил, казалось мне бредовым. Думаю, он тоже не то чтобы души во мне не чаял. Однако, наши жизни связались в крепкий узел, и я решил, что, если и могу обратиться к кому-то, то к Лепиду.
Собственно, и цель нашего сложного, долгого и героического пути, Нарбонская Галлия, была мне интересна прежде всего тем, что проконсулом этой провинции был Лепид.
Я собирался просить у него помощи. Но, как ты знаешь, гарантий у нас не было. Я не мог пообещать моим солдатам, что они найдут пищу и кров в прекрасной и живописной Нарбонской Галлии, и не мог пообещать тебе, что твоя голова останется на плечах в этом хорошем месте.
И все-таки, после некоторых раздумий, я решился.
Мы сделали привал у реки напротив строящегося лагеря Лепида. Не особенно таясь, мы, тем не менее, расположились так, чтобы с удобством дать деру, если что-то пойдет не так.
О, Луций, милый друг, я волновался. Я держался так хорошо все это время, а теперь мне нужно было сделать последний решительный шаг и спасти свое большое племя маленьких мальчиков. То есть, разумеется, многие из этих мальчиков были постарше меня самого, но мое отцовское чувство было так сильно, что я не отдавал себе в этом отчета.
Лепид мог как спасти меня, так и уничтожить окончательно. Все зависело от него. Я был в невыгодном положении, и, напади Лепид на меня, он с большой вероятностью мог победить. Впрочем, я был почти уверен, что найду выход из этой ситуации так же, как нашел в нее вход.
Я удачлив, даже слишком. Фортуна любит меня за то, что я истово верю в ее силу. Когда положиться, в общем-то, не на что, всегда остается хотя бы одна вещь на свете — везение. Можно положиться на то, что тебе повезет, и действовать, потому что действие всегда лучше его отсутствия.
Можно ли с этим поспорить? Непременно, но не со мной.
Голодные, истощенные, смертельно усталые, мы разбили лагерь.
Ты спросил:
— Но что мы будем делать, Марк? Если он не собирается нам помогать? Особенно если он не собирается драться?
— Да, — сказал я. — Это проблема.
