Не думаешь ли ты, что частенько мы так желаем получить нечто, но оказывается важным именно его отсутствие. Оно заставляет нас двигаться вперед, не замирая и не заплывая жирком.
Мои истинные чувства притупились, роскошная и праздная жизнь, политические игры, в которых выживает самый ловкий лжец (а лжецом я был весьма ловким, кстати говоря), все это измучило мое от природы весьма чувствительное сердце, изгваздало мои, в общем-то, не единственно низменные чувства.
Я совсем потерял хорошее, что некогда было во мне: потребность заботиться о ком-то, желание утешить тех, кому тяжело, возможность быть чьей-то опорой.
Да, справедливости ради, у этого великолепного Марка Антония не так много признанных достоинств, но внимание к людям и способность их понять — вот чем ему в самом деле стоит гордиться.
И использовать это, кстати говоря, не во зло.
Я думал, все это во мне умерло. Я был кровав и лишен совести, совершенно озверел, но, самое худшее, я был жалок в своем желании удержать власть, в своем желании вцепиться в жирный кусок и трепать его, пока он не развалится на лохмотья у меня в зубах.
И вот теперь я вел всех этих людей, которые пошли за мной, большинство из-за любви ко мне и к Цезарю, непонятно куда, и на мне снова лежала простая и ясная, не политическая, но человеческая ответственность за их завтрашний день.
Кстати говоря, мои солдаты были так злы на Октавиана, в котором видели врага, помешавшего им расквитаться с убийцей Цезаря, что у меня не возникло никаких проблем с их мотивацией.
Когда мы, наконец, остановились, чтобы сделать привал, я сказал:
— Друзья мои! Я прошу у вас прощения. Я был слишком самоуверен, и это привело нас к нынешнему печальному дню. Мое сердце разрывается, когда я смотрю на вас и думаю о том, что нам всем еще предстоит пережить вместе. Однако я хочу пообещать вам, что выведу вас из этого сложного положения, чего бы мне это ни стоило. Я сделаю все для того, чтобы мы с вами выжили, потому как теперь это главная цель, которую я преследую. Если вы захотите пойти за мной дальше, что ж, мы пойдем вместе. Если вы захотите уйти, я выплачу вам жалование и отпущу. Доверьтесь мне в последний раз, и давайте мне показать вам, что я способен позаботиться о нас с вами и найти верный выход из сложной ситуации. Я хочу попросить у вас прощения, да. Много где в последнее время я был жесток неоправданно. Теперь, вспоминая былые дни, когда мы, вместе со многими из вас, сражались здесь, в Галлии, под началом Цезаря, я понимаю, что дружба и милосердие все еще лучшее, что я могу предложить доблестным римским солдатам.
Моя речь была встречена бурными криками поддержки, и я вдруг почувствовал себя победителем. Это было смешно, учитывая, какой печальный конец нашли мои планы под Мутиной (и нам еще повезло избежать полного разгрома). Но мне было легко, и мне было радостно.
Я чувствовал, что снова могу дать миру больше, чем забрать у него.
Чего я действительно всегда желал, так это любви, не власти и силы, только любви. И вот я мог заслужить ее, своим достойным поведением и посильной заботой о тех, кто рядом.
Теперь я думаю, а, может, времена, когда мы подались в бега из-под Мутины незнамо куда были лучшими в моей жизни? Или хотя бы в числе лучших. Точно в числе лучших, Луций.
Ты наверняка другого мнения. Ты не нуждался в волшебных трансформациях для того, чтобы достойным быть человеком, который сам себя радует.
Ты помнишь, что мы ели, что мы пили, когда закончились припасы? Я честно распределил оставшийся провиант так, что нам с тобой и другим высокопоставленным молодцам досталось не больше, чем простым солдатам. Мы ели не сытнее и не вкуснее, пили не слаще. Вместе с другими я охотился, вместе с другими собирал подножный корм, помогал лечить тех, кто ранен или истощен.
Жить в первозданной звериной нищете было почти так же приятно, как купаться в роскоши.
Еще вчера на обед у меня в доме подавали павлинов, а сегодня я питался древесной корой (вторым ее слоем, как помнишь, он, кажется, называется заболонь) и жарил корни лопухов.
Вместо прекрасного фалерна я жадно пил воду, от которой меня тошнило почти тут же. Впрочем, здесь перемена была чисто символической — от прекрасного фалерна меня тошнило тоже. Ты скажешь, я полон самолюбования, но разве не заслуживаю я немножко похвалы за то, что смог презреть все, что прежде ценил, и за чем охотился ради дружбы и товарищества, ради солидарности со своими солдатами. Они, будучи вымуштрованными нашей весьма иерархичной военной системой, вполне поняли бы, если бы генерал жил лучше, чем они, и откусывал больший кусок от общих запасов и заботился о себе, но не за генеральский гонор меня любили, а за некоторую фамильярность и способность сочувствовать.
Самым тяжелым был переход через Альпы, непростой всегда, в голод он был практически неодолим.
