Ладно, к Мутине. Все предшествовавшее ты знаешь: я со своей армией двинулся в Галлию и осадил там Децима Брута, Цицерон продолжал полоскать мое имя в сенате, шли переговоры, и, наконец, Октавиан получил официальные полномочия для борьбы со мной и отправился вместе с двумя новоиспеченными консулами показать мне, где раки зимуют.
В конечном итоге, мне, такому самоуверенному, пришлось спасаться бегством. А ведь я был уверен в себе до самого конца, как ты помнишь. Особенно после того, как мне удалось устроить засаду легионам нового консула Пансы. О, как я ликовал, узнав о том, что тот, тяжело раненный, скончался вскоре после боя.
— Один — все, осталось двое! — кричал я. — Непобедимый, великолепный Марк Антоний!
Закончилось все весьма печально, и ты был тому свидетелем. Да, ты был рядом. Мы с тобой тогда разговаривали исключительно по делу, ты не мог простить мне Брундизий. Вот Гай бы очень обрадовался моему кровавому решению, но Гай был далеко, при попытке отобрать у Брута Македонию, он попал в плен (снова!). О, бездарная тощая мразь.
Я со своими верными солдатами ликовал, как мог, тут-то меня и застали, тоже врасплох. Пока ты продолжал осаду Мутины, надеясь выкурить оттуда Децима Брута, я получил феерических люлей от дружочка Пансы, второго консула Гирция. Октавиан в этом во всем участвовал мало, поэтому полагаю, что могу не считать, будто бы я ему тогда проиграл. В любом случае, я бежал, спасая остатки своей армии.
Но со вторым консулом разобрался ты, умница, хотя тебя из-под Мутины тоже выгнали, ты отомстил за меня вполне, и цена была высока.
В любом случае, мы с тобой отправились в бега, ты нагнал меня в пути, и мы решили сделать единственное, что нам доступно — отступить в Нарбонскую Галлию, уже совершенно чуждую римскому духу.
Знаешь, как легко они могли бы догнать и разбить нас? О, причудливая жизнь. Октавиан мог соединиться с Децимом Брутом, хоть его силы и были истощены, но он что-то значил, однако принципиальный приятный молодой человек отказался вести какие-либо переговоры с убийцей Цезаря.
И я его понимаю. Но сам факт — как близко мы были с тобой к смерти тогда.
Что касается Октавиана, у меня есть уверенность в том, что Октавиан, будучи прежде, чем человеком — политиком, просто подумал о долгоиграющих политических последствиях даже непрочного и краткого союза с кем-либо из заговорщиков. Он хотел выглядеть чище сенаторской тоги.
Октавиан, к его чести (я уже многое сказал к его чести, надо признать), был человеком крайне последовательным и очень хорошо соблюдал видимость.
А видимость превращается в действительность, если она построена грамотно и не нарушена нигде.
Так политика, которая традиционно губила меня, вдруг спасла великолепного Марка Антония от неминуемой гибели.
И вот, я проиграл.
Но, веришь ли, мне необходимо было проиграть. Еще никогда прежде я не терпел столь сокрушительного поражения. Я привык к тому, что мне все удается. Если уж политик из меня такой себе, то разве не прекрасный я военачальник?
И тут вдруг что-то идет не так. Кажется, конец света, всемирный потоп от горьких слез, готовьте корабли, и пусть спасется лучший. Я думал, что так и будет, боялся, но вдруг, отступая, почувствовал себя таким свободным.
Ты помнишь это чувство? Было ли оно у тебя? Мы ведь тогда, и еще некоторое время после, хранили наши мысли втайне друг от друга.
Это чувство сложно описать: теперь бегство стало реальностью, было так и больше никак. И я вдруг, вместо того, чтобы отчаяться, ощутил, что могу это выдержать.
Я потерпел поражение, причем весьма печальное и бесславное, а противниками моими были, на минуточку, девятнадцатилетний пиздюк и два неудачника, умудрившихся погибнуть в удачной войне.
Никакого уважения к себе я за такой проигрыш, конечно, не испытывал. Но, в то же время, милый друг, я ощущал иное: то, что должно было колоть, не колет. Октавиан, мой недавний соперник, одержал надо мной верх, и пусть ему помогли люди более опытные и более талантливые, дело обстояло именно так. Одержал верх, но не победил.
Я понял, что не стану, как это было со мной все последнее время, искать виноватых и злиться. Ни на себя, ни на кого другого я не держал зла.
Не жгло мне сердце и самолюбие, хотя этот вид смертельных мучений мне очень и очень присущ.
Оказалось, я могу существовать и в условиях бегства, более того, ничего ужасного со мной не произошло, я не превратился в монстра, не стал одержим злым духом, не ощутил желания провести еще одну чудесную децимацию.
Я жалел и любил моих солдат, сочувствовал им, попавшим в столь трудное положение.
И вдруг, совершенно неожиданно, Луций, я стал прежним собой. Человеком, который когда-то, в пустыне Синая, думал прежде всего о том, как его бедные ребята хотят домой и маются от жары.
Я будто пробудился от долгого сна, и это чувство было прекрасным.
Сколь часто бывает: мы хотим одного, а нужно нам совсем другое. Я хотел победить, но мне нужно было проиграть.
