Люди думают сердцами, во всяком случае, большинство из них, и мне нужно было пробудить в этих сердцах ярость. До Брундизия это работало вполне.
— Так! — крикнул кто-то. — И это все за четыреста денариев!
Я сказал:
— Пока что. Галлия богата, вы сами прекрасно об этом знаете.
— Но ты не гарантируешь никакой оплаты? — спросил еще кто-то. — А Цезарь предлагает две тысячи!
— Две тысячи это деньги, чтобы умереть!
— Цезарь мертв, — рявкнул я. — Октавиан…
— Наследник Цезаря!
Тут была моя главная ошибка. Я втянулся в перепалку с солдатами. Обычно такая близость к народу и некоторое нарушение субординации мне помогали, но здесь они сыграли со мной злую шутку.
— Октавиан собирается воевать со мной!
— Неудивительно, — крикнул кто-то. — Что ты хочешь спасти свою жизнь. Удивительно, что ты хочешь сделать это за четыреста сестерциев на нос.
Эрот шепнул мне:
— Это агенты Октавиана, успокойся, господин. Они здесь мутят воду, это естественно.
Я больно толкнул его в бок и рявкнул:
— Кто это сказал? Выйди! Выйди и скажи мне это в лицо! Давай, солдат, будь смелее!
Молчание, а потом вдруг — смех. Я вообще-то люблю, когда надо мной смеются, я люблю развлекать людей. Но есть некоторая ощутимая разница между тем, чтобы развлечь солдат шуткой и быть посмешищем. В тот момент я ее почувствовал.
Никогда в жизни я не ощущал себя более дурацким, нелепым и недостойным. Я стоял, красный, потный и злой. Все вдруг закружилось и приобрело цветную, симпатичную, светящуюся кайму вокруг, предметы исказились.
Оправдываться мне вовсе не хотелось, да и чем я мог оправдаться? Смех звенел у меня в ушах, и хотя в рядах солдат он давно стих, мне все казалось, я слышу его, слышу и буду слышать, он останется со мной навсегда.
И хотя за мной было много преданных сторонников, которые тут же начали бранить солдат, я чувствовал себя крайне одиноким.
Но не беззащитным, нет. Я улыбнулся и сказал своим помощникам:
— Выявить зачинщиков бунта, а если их нет, то просто отрубите голову каждому десятому.
Помолчав, я добавил:
— Мы повысим плату оставшимся. Я здорово сэкономлю на мертвецах.
Около трехсот человек не пережили одной очень смешной шутки, зато оплата возросла — так нашлось решение.
Когда ты узнал об этом, то прислал мне гневное письмо.
Я помню его наизусть.
"Марк! Когда я узнал, разве мог я поверить сразу, что это ты, а не злой дух, что поселился в твоем теле?
Как мог ты пролить кровь солдат, которые так необходимы нам для войны с убийцами Цезаря? Ты не лучше их! Они пролили кровь Отца Народа, ты же льешь кровь самого народа! Ты удобрил ей землю Брундизия, но что дальше? Ты хочешь их любви, но откуда взяться любви к кровавому тирану, каковым ты стал?
Если они смеялись над моим Марком, он посмеялся бы вместе с ними.
Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример?"
Это письмо я слушал, засыпая в своей палатке. Я был очень пьян, и в лагере еще пахло кровью.
Эрот зачитывал мне письмо, и я повторял отдельные слова.
— Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример? — пробормотал я. — Эрот, что ты думаешь об этом?
Эрот сказал:
— Теперь я не осмелюсь поделиться с тобой этим, господин.
Я с трудом приподнялся и схватил Эрота за руку.
— Скажи, прошу.
Как пахло кровью. Вообще-то я люблю этот запах, но в ту ночь он почему-то был невыносим, может, по контрасту с ее прохладной свежестью.
Эрот сказал:
— Поспешное решение. Ты добился покорности, господин, покорности из страха, но не любви. К тебе достаточно уважения, и многие обожают тебя, но для этих солдат ты навсегда останешься врагом. Прошу, не доверяй им серьезных дел.
— Разве не проявил я похвальную твердость?
— Цезарь, которым так восхищается, мой господин, исповедовал политику милосердия.
— Он не потерпел бы смеха над собой.
— Но разве ты не любил смеяться вместе с солдатами? Они привыкли к тому, что ты смеешься и плачешь вместе с ними и обращаешься к ним, как друг. Зачинщики, агенты Октавиана, несомненно на это и рассчитывали. Солдаты поддержали их смех, потому что знают тебя, как добродушного человека и солдатского друга.
Я помолчал. Вдруг меня стошнило. Вытирая рот, я спросил:
— Эрот, ты знаешь меня с детства, кем я стал?
— Никем, кем не смог бы стать тот мальчик, которого я знал с детства.
Этот фокус с подавлением бунтов я проводил много раз, однако никогда прежде — с теми, кто мне верил. Мне было мучительно больно, и до сих пор, пожалуй, если бы я мог изменить что-то в своей жизни, я изменил бы Брундизий. Наверняка было другое решение. В стиле того Марка Антония, который смеялся и плакал вместе со своими солдатами.
Во всяком случае, слабое утешение, это меня кое-чему научило. С тех пор я старался не давать агентам Октавиана вывести меня из себя.
Однако, неожиданный плюс, молва о Брундизии разнеслась быстро, и с тех пор простые солдаты не особенно поддерживали провокации.
Ну, не без хороших сторон ситуация, и на том спасибо.
А все-таки это трагическое и позорное пятно, свидетельство того, насколько низко я пал. И Мутина, она была моим искуплением.
