Так или иначе, его увезли. Я долго смотрел повозке вслед. Октавиан выглядел действительно плохо, с каждым днем все тоньше, все бледнее, будто некая невидимая сила пожирала его изнутри.
Я никогда не болел серьезно. Разве что перед поездкой в Сирию с Габинием, но, подозреваю, истинная причина той болезни лежала где-то в области моей печали.
Я, честно говоря, не очень представлял себе, что чувствует Октавиан. Тело никогда меня не подводило, и, если я мог на что-то рассчитывать в этом непредсказуемом мире, то исключительно на него.
А вот Октавиан умирал, во всяком случае, мне так казалось. И это была вовсе не та быстрая смерть воина, которая неотступно следовала за мной. Медленная, мучительная, какая-то женская — эта смерть приводила меня в трепет. Болезнь пожирала его изнутри и делала слабым, он мучился и истаивал, боли без видимой причины терзали его тело, а жар подтачивал разум.
Впрочем, Октавиан справлялся с собой более чем достойно.
И все-таки, когда он уехал, я испытал большое облегчение.
Я сказал Антиллу:
— Теперь мы с тобой будем делать все по нашим правилам, малыш.
— А какие наши правила? — спросил Антилл с готовностью.
— Они касаются денег. Очень-очень много денег — вот что мы с тобой будем делать.
Помимо моих планов, оставались еще насущные вещи: плата солдатам за кампанию против Брута и Кассия, вливания в опустошенный очередной гражданской войной Рим. Короче говоря, деньги — вот вокруг чего все крутится. Кроме того, отдельная печаль всего предприятия состояла в том, что это не мои аппетиты вдруг стали еще более непомерными, а таковы были неотступные требования реальности.
Однако за этими требованиями не стоило забывать своих друзей. Греческие области, которые до самого конца отказывались поддерживать Брута и Кассия, а, бывало, и упорно сражались с ними, я полностью освободил от уплаты дани, что, впрочем, сделало лишь более насущной необходимость ободрать остальных, греков-трусов и греков-предателей.
Но ты же знаешь греков, Луций! Знаешь, как они меня очаровывают! Как они вообще всех очаровывают! Они ушлые, хитрые, жадные, но в то же время столь милые и столь гостеприимные, с ними сложно совладать.
В общем, мне было весьма сложно стребовать с них все до последнего медяка. Вначале я делал им поблажки, потому как они, бедняжки, не имели возможности выплатить мне все, а потом оказалось, как-то само собой, что срок выдачи дани и вовсе с года увеличился до двух.
В конце концов, я смирился с тем, что греков мне не причесать и решил разжиться за счет сирийцев и прочих людей Востока, не способных вызвать в моей душе столь теплые чувства.
Греки вили из меня веревки. Но, чтобы соответствовать великому греческому духу, я и сам стал, как бы это сказать, несколько серьезнее, что ли?
Отчасти я хотел произвести на них впечатление. Если римляне знали меня, как беспутнейшего человека в Республике, а, может, и во всем мире, то греки, если и располагали какими-то такими сведениями, не имели резона полностью им доверять, а я старался не подтверждать слухи.
Мне хотелось сыграть мудрого, дружелюбного и снисходительного правителя, каким я, разумеется, никогда не был и быть не мог.
Но сам греческий воздух, казалось, действовал на меня благотворно.
Смею надеяться, я даже кое-что для греков сделал. Может быть, они помянут меня добрым словом. И хотя известна неблагодарность греков к нам, римлянам, может, в моем случае они сделают исключение.
Тем более, знаешь что, мне хотелось затмить своей добродетелью злую славу дядьки. Гая Антония Гибриду и до сих пор, уж столько лет спустя, поминали в Греции не теми словами, которые подобают в приличном обществе образованных людей. А я хотел быть лучше.
Разве не чудо?
Кроме того, в этом стремлении меня поддерживал сын. Я мог отправить его домой, к Фульвии, но предпочел показать ему мир. И его присутствие тоже действовало на меня благотворно. Хотелось подавать хороший пример собственному отпрыску.
Пройдет столь мало времени, прежде чем он вырастет, и уже не будет нуждаться в своем отце, чтобы познавать мир вокруг. Тогда он продолжит свою жизнь самостоятельно и будет делать собственные ошибки, меньше или больше моих.
У родителей есть так мало времени, чтобы повлиять на ребенка. Так мало времени, чтобы быть значимыми.
Я решил во что бы то ни стало продемонстрировать Антиллу хороший пример. Такой, чтобы Антилл мог руководствоваться им в последующей жизни без страха захлебнуться в собственной блевотине.
Вот кто был приличным человеком в то время. Будь ты со мной, у тебя был бы повод гордиться. Я предпринял в Греции ряд истинно народных начинаний, даже забацал большую стройку по поводу реставрации храма Аполлона в Дельфах.
С греками я держался спокойно и по-доброму, никоим образом не демонстрируя своих исконных пороков и стараясь примирить их с данью, которую следует заплатить. Продемонстрировал и мягкость, и терпение, причем больше всего — в Афинах.
